Когда мы слышим фразу «Я памятник себе воздвиг нерукотворный…», в голове почти автоматически всплывает образ Пушкина — в шляпе, с пронзительным взглядом, стоящего на фоне вечности. Но мало кто помнит, что за этим знаменитым стихотворением стоит древнеримский поэт Гораций. Его ода «Exegi monumentum» — не просто литературный памятник, а своего рода вызов времени: «Я создал нечто, что переживёт века».
И вот уже три столетия русские поэты отвечают на этот вызов. Но с каждым новым поколением ответ становится всё менее однозначным и всё более личным.
От пророка к сомнению
В XIX веке поэт был либо пророком (спасибо Пушкину), либо гражданином с совестью (спасибо Некрасову). Вера в силу слова была почти религиозной. Но к XX веку всё изменилось. Ахматова уже не стеснялась признаваться: «Когда б вы знали, из какого сора / Растут стихи…». А в эпоху позднего советского андеграунда многие и вовсе отказывались называть себя поэтами — словно стеснялись этого титула или не верили в его значимость.
И всё же «Памятник» жив. Более того: в 2017 году вышла удивительная книга «Поймёднех?! Новые русские вопросы к Горацию», в которой полтора десятка современных авторов решили проверить, насколько эта поэтическая формула ещё «работает».
Кто с кем говорит?
Интересно, что Гораций в этой книге скорее фон, чем собеседник. Почти никто из участников не обращается напрямую к античности. Зато все обращаются к Пушкину. Не как к классику, а как к живому, тревожному, иногда даже раздражающему собеседнику.
Например, Максим Амелин пишет «оду Флакку на новый лад» — с архаизмами, отсылками к латыни и грамматическими изысками. Он словно пытается вернуться к истокам, но делает это так, что античность становится частью современного поэтического жаргона.
А вот Николай Кононов собирает свой «Памятник» из первых строк всех предыдущих «Памятников» и оставляет пустое место там, где должна быть его собственная строка. Это одновременно скромный и дерзкий жест: «Я здесь, но моё слово — это молчание».
Тело вместо монумента
Если раньше поэты говорили о бессмертии слова, то теперь всё чаще — о хрупкости тела, о неумолимом времени. У Марии Степановой и Алексея Колчева «Памятник» — это уже не триумфальный обелиск, а скорее надгробие, на котором едва читается имя.
Андрей Родионов вообще отождествляет «памятник» с кладбищенской плитой — и это звучит не как кощунство, а как горькая истина: в наше время культурное бессмертие кажется фантастикой, а физическое — неизбежным.
Диалог, а не повторение
Самый важный вывод, который можно сделать из этой книги: «Памятник» больше не является каноном. Это поле для диалога. И даже не столько с Горацием, сколько с самим собой, с Пушкиным, с традицией, которую уже нельзя ни игнорировать, ни слепо повторять.
Современные поэты не возводят монументов. Они оставляют следы — иногда ироничные, иногда растерянные, но всегда честные. И, возможно, именно в этой честности — новая форма бессмертия.
P.S. Если вы думали, что «Памятник» — это школьное стихотворение о славе и вечности, загляните в эту книгу. Там вы найдёте не урок литературы, а живой, тревожный разговор о том, зачем вообще писать стихи, когда мир больше не верит в пророков, но всё ещё ждёт слова.