Можно ли предать того, с кем прожил полжизни, ради самого себя? Иногда самое опасное любовное приключение — это побег к самому себе.
Он стоял перед зеркалом в новой, невероятно дорогой куртке и не узнавал своего отражения. Сорок пять лет жизни оставили на этом лице свои отметины, но теперь перед ним был другой человек — подтянутый, с проступившими через кожу упругими мышцами пресса. Он проводил ладонями по своему телу, как бы проверяя реальность этих изменений. Это был ритуал поклонения новому божеству — себе.
Тот кризис, что нахлынул год назад, был не философским, а физическим. Паника, сжимающая горло посреди ночи. Ощущение, что жизнь — поезд, мчащийся к обрыву, а он — беспомощный пассажир. Тогда он решил сойти на первой же станции. И этой станцией оказался он сам.
— Ты опять на свою тренировку? — голос жены Лены донесся из дверного проема.
Он не обернулся, поймав ее взгляд в зеркале. Ее образ казался размытым, как старая фотография. Домашние штаны, растянутая кофта, усталые глаза.
— Да. Поездка на велосипедах по горным склонам, — отчеканил он, наслаждаясь звучанием этих слов. Они пахли скоростью, грязью, выбросом адреналина.
— А Машины уроки? У нее завтра контрольная по алгебре. Ты обещал помочь.
— Ты же лучше объясняешь, — он наконец оторвался от своего отражения. — У меня группа, все ждут. Не могу же я подвести.
Фраза «не могу подвести» повисла в воздухе горькой иронией. Он мог. Легко. Он подводил их каждый день вот уже несколько месяцев. Пропущенные ужины, забытые родительские собрания, его пустая сторона кровати глубокой ночью.
— Группа, — повторила она без интонации. — Ясно.
Она развернулась и ушла. Тишина, которую она оставила после себя, была громче любого скандала.
Он мчался по лесной тропе, чувствуя, как ветер бьет в лицо, а каждая кочка отдается в напряженных мускулах. Это был побег. Побег от выцветших обоев в гостиной, от списка продуктов на холодильнике, от немого вопроса в глазах дочери. Здесь, на грани между небом и землей, он был жив. По-настоящему.
Вернувшись домой за полночь, он прошел в спальню на цыпочках. Лена спала. Он лег рядом, стараясь не дотрагиваться до нее. Но в темноте его рука сама потянулась к его собственному телу. Ладонь скользнула по плоскому животу, нащупала биение сердца. Это был странный, себялюбивый ритуал утешения. Он изменял жене в этой постели. С самим собой. С своим новым, сильным телом, вылепленным потом и болью. Его пальцы изучали рельеф мышц, как когда-то изучали изгибы ее тела. Это было возбуждающе и мучительно стыдно.
Однажды утром его застала дочь. Маша вошла в ванную без стука и замерла на пороге. Он стоял, сцепив зубы, втирая в плечо дорогой крем от растяжений.
— Пап, что с тобой? — прошептала она. В ее голосе был не детский испуг. — Ты стал другим. Как чужой.
Он посмотрел на ее отражение в зеркале. Худенькая девочка с его глазами.
— Я стал лучше, Маш. Сильнее. Здоровее. Разве это плохо?
— А мы? — спросила она просто. — Мы для тебя теперь хуже? Мы недостаточно... хороши?
Комок встал в горле. Он хотел обнять ее, сказать, что нет, что это не так. Но его новое, улучшенное «я» воздвигло между ними невидимую стену.
— Не говори ерунды, — он отвернулся, пряча лицо. — Иди завтракай.
Стена стала еще толще.
Кульминацией стал его день рождения. Сорок шесть. Он заказал столик в модном, пафусном ресторане, куда Лена с Машей явно не вписывались. Они сидели, сгорбившись, в своих «лучших» платьях, в то время как он важно рассуждал о пользе голодания по расписанию и острых ощущениях от прыжков с высоты. Он не видел их смущенных лиц — только свое отражение в темном стекле ресторана.
Вечером грянул шторм. Не метеорологический, а домашний.
— Хватит! — крикнула Лена, едва дверь закрылась. Она стояла посреди гостиной, сжимая в руках его новую футболку для занятий гимнастикой. — Хватит этого цирка! Ты где? Где настоящий ты?
— Я вот он, настоящий! — взорвался он. — Наконец-то! Я задыхался в этой рутине! Я прожил полжизни для вас, а теперь хочу для себя!
— Для себя? — она засмеялась, и смех ее был похож на рыдание. — Ты не для себя. Ты для того самовлюбленного негодяя в зеркале! Ты изменяешь нам с ним! Каждую ночь ты ложишься в постель и изменяешь мне со своим новым телом. Я это вижу. Я это чувствую!
Он остолбенел. Она вытащила наружу его самый потаенный секрет.
— Ты сошла с ума.
— Нет, это ты сошел с рельсов. Ты променял живую жену и растущую дочь на свое отражение. И знаешь, что самое ужасное? С ним тебе не будет страшно, одиноко и стыдно. Оно всегда будет идеальным. Оно никогда не попросит тебя о помощи. Оно никогда не состарится и не заплачет. Поздравляю, ты нашел себе идеальную пару.
Она бросила футболку на пол и вышла. Он остался один среди дорогой, но чужой мебели, в своем идеально подогнанном теле. Впервые за долгие месяцы он посмотрел в большое зеркало в прихожей и не увидел там никого. Только пустоту, одетую в одежду известных марок.
Его новое «я» оказалось красивой, но абсолютно пустой оболочкой. Оно не могло любить — только потреблять, впитывая в себя и его старую жизнь. Он поднес ладонь к холодному стеклу. Там, по ту сторону, не было ни друга, ни спасителя — лишь изящный, самодовольный побег от самого себя.
Он сжал кулак и ударил себя в грудь — туда, где когда-то билось живое, теплое сердце, способное любить их обеих. Но почувствовал лишь упругий отклик тренированных мышц. Глухой звук, будто стучал по чужому, пустому сосуду. В доме стояла мертвая тишина, и он понимал: он здесь один. Совершенно один. Его новая версия, которой он так гордился, оказалась прекрасной, но бездушной тюрьмой. И его тюремщиком был он сам.
А как вы думаете, можно ли так увлечься созданием своей идеальной версии, что потерять в процессе всего себя настоящего?