Август в Саянах — это не просто месяц на календаре. Это время, когда само воздушное пространство между горными хребтами наполняется особым смыслом.
Ещё по-летнему греет солнце, ещё зеленеет брусничник у подножия лиственниц, но в прозрачной утренней синеве неба уже висит незримая ледяная крупинка — первое дыхание грядущей зимы. Девятимесячной, беспощадной, всепоглощающей. В это время года великое таёжное безмолвие начинает меняться. Его уже не тревожат, а скоться, осторожно буравят звуки — отдалённый, эхом отражённый от скал стук топора, пригнушенные к земле голоса, сухой, настойчивый шелест косы, ложащей траву.
Сама тайга, кажется, затаила дыхание, чувствуя приближение своей главной победы — победы холода над всем живым. А уединённая заимка Агафьи Лыковой, этой живой легенды, отшельницы из прошлого, в эти дни становится местом своеобразной, лишённой суеты, тихой спешки.
К Агафье Карповне, как всегда в конце лета, нагрянула помощь. Не казённая, не официальная, а душевная, идущая от сердца. Студенты из «Команды Арктики», ребята с горящими от воодушевления глазами и сильными, не знающими городской изнеженности спинами, вновь проделали долгий, опасный путь на вертолёте и пешком через таёжные дебри, чтобы помочь.
Помочь той, кто для них — олицетворение невероятной стойкости, немой укор цивилизации и живая связь с землёй-матушкой.
— Агафья Карповна, мы сегодня, значит, за дрова возьмёмся? — молодой парень по имени Сергей, снимая тяжёлый, засаленный рюкзак, оглядывает уже сложенные внушительные поленницы.
Но его взгляд, уже наученный таёжным глазомером, безжалостно оценивает: маловато.
Капелька в море.
Надо ещё, много ещё.
Старица, её лицо, испещрённое морщинами, как старая карта прожитой жизни, смотрит куда-то вдаль, поверх верхушек кедров, за тяжёлые августовские тучи.
—Нет, Сереженька, нынче день не трудовой, — голос её тих, хрипл, но в нём чувствуется непоколебимая, выстраданная уверенность.
— Сегодня понедельник тяжёлый. Начало недели — для думы, а не для топора. Как бы ты ни старался, дерево супротив пойдёт, сердцевину спрячет, топор из рук норовит выскользнуть, в сук сухой угодить. Подождём до завтра. Завтра — день легкий.
Волонтёры, привыкшие к городскому ритму «время-деньги», лишь переглядываются и почтительно кивают. Они уже научились за прошлые приезды: приметы и советы Агафьи — не пустое суеверие, а тысячелетняя мудрость, выстраданная поколениями в ежедневной, ежечасной схватке с природой. Это знание, что человек — не царь, а лишь малая часть большого целого, живущая по его незыблемым законам.
Спорить с этим — всё равно что спорить с грозой. Они безропотно меняют планы. Вместо рубки дров идут косить сено на дальнем заливном лугу.
Пять козушек Агафьи, её главные кормилицы и почти что члены семьи, смотрят на них умными, понимающими карими глазами, блеют одобрительно и протяжно.
Без этого ароматного, сухого, настоянного на солнце стога им, как и своей хозяйке, не пережить лютые саянские морозы, что сковывают землю железом.
Работа на заимке кипит, но не суетливо, а основательно, с расстановкой, как будто сама тайга диктует неторопливый, вековой ритм.
Пока одни косят, взмыливая косы тяжёлыми, размашистыми движениями, другие занимаются стиркой — вываривают в огромном, почерневшем от времени и огня чугунном котле потемневшее от дыма, пота и лет бельё.
Густой пар, пахнущий дёгтем и золой, тяжело поднимается к небу, смешиваясь с прохладным предвечерним воздухом, и эта простая, почти библейская картина кажется здесь, в этой глуши, единственно правильной, настоящей.
Но тайга — мать суровая. Она не только кормит и поит, но и постоянно испытывает на прочность, проверяя право человека на жизнь в её владениях. Вспоминается прошлая весна, когда разбушевавшаяся от паводков горная река, выйдя из берегов с яростью раненого зверя, едва не смыла кордон лесника-инспектора — их единственную ниточку,
связывающую с большим миром, источник вестей, соли, спичек и иной нехитрой помощи. Теперь этот вопрос — общая головная боль.
— Переносить будем, — говорит Алексей, самый старший и опытный из волонтёров, собирая всех на импровизированный совет у свежесрубленного сруба.
Лицо его серьёзно.
— Туда, на взгорок, к старой лиственнице. Река, даже самая злая, уже не достанет. Будем рубить новый, крепче прежнего. Чтобы зимой инспектору нашему было и тепло, и безопасно. Чтобы знал, что тут о нём помнят.
И снова в воздухе, разрезая таёжную тишь, разносится мерный, ритмичный, живительный стук топоров. Это не просто строительство — это утверждение жизни, брошенный вызов стихии, акт немой братской любви к такому же одинокому человеку, несущему свою службу на краю света.
Но самая большая, самая постоянная и самая грозная опасность приходит не с неба и не из воды, а из самой чащи. Медведи. Хозяева тайги, почуяв приближение холодов и голода, становятся наглыми, бесцеремонными и оттого особенно опасными.
Они уже повадились ходить на крошечный огород Агафьи, вытаптывая драгоценные грядки с картошкой и репой, которые для неё — не просто еда, а источник жизни, её маленькая победа над бесплодной каменистой почвой.
И вот тут-то и происходит самое удивительное преображение. Хрупкая, невысокая старушка, чья вся жизнь была похожа на жизнь первохристианской отшельницы, чей быт застрял в XIX веке, освоила новое, неожиданное оружие, пришедшее из века XXI.
Как-то вечером, когда сумерки начали сгущаться в настоящую, непроглядную, почти осязаемую темень, с заимки донёсся не привычный для тайги звук.
Не крик, не выстрел из ружья, а резкий, сухой, раздражающе громкий хлопок, за которым последовала короткая, неистовая трескотня, будто рассыпались по железу стальные шарики.
Это Агафья Карповна дала предупредительный залп.
— Смотри-ка, бабушка, ты у нас теперь как салютник на празднике, самый главный фейерверкер, — шутя, но с нескрываемым уважением говорит ей один из студентов, вытирая пот со лба.
Агафья прячет в складках своей старой, поношенной одежды коробок с пёстрыми петардами, и в её глазах, обычно спокойных и отрешённых, мелькает озорная, почти детская искорка.
—Хитрее их надо быть, — отвечает она, и в голосе слышится одобрение собственной смекалке.
— Зверь он сильный, умный, но пугливый. Громом небесным, огнём нежданным его с пути сбить можно. Не убивать же тварь божью, греха на душу брать. Пусть знает, что тут ему не рады. Пусть идёт своей дорогой, а мы — своей.
И правда, после таких «фейерверков», врезающихся в медвежье сознание куда сильнее пули, косолапые непрошеные гости надолго, до самой весны, обходят заимку стороной, предпочитая не связываться с этой странной, шумной и опасной силой. Так вековая, идущая от предков мудрость нашла себе неожиданного, дерзкого союзника в виде пиротехники.
Так и идёт подготовка к зиме на отшибе мира — день за днём, в размеренном, выверенном труде, в тихих молитвах, в негромких разговорах у горящей печки, в запахе свежего хлеба и сушёных трав.
Каждый привезённый гвоздь, каждое нарубленное и аккуратно сложенное полено, каждый стог сена, укрытый на совесть от дождя, — это не просто действие.
Это кирпичик в стену, которую они сообща возводят, стену, которая отделит её маленький, хрупкий мир от лютого холода, всепроникающего голода и гнетущего одиночества. Агафья Лыкова, как одинокая, но не гаснущая свеча, зажжённая в глухой таёжной чаще, готовится к долгой, холодной ночи, зная, что её упрямый, тёплый, живой свет, поддерживаемый руками и сердцами добрых людей, обязательно продержится до самого рассвета.
До весны.
До нового лета.