Утром Галину Сергеевну разбудил звонок, и она ещё не успела толком открыть глаза, когда уже поняла по мелодии: Денис.
Полшестого утра. Ну конечно, кто же ещё.
– Мам, ты картошку смотрела?
– Денис, я вчера смотрела, – пробормотала она, пытаясь сообразить, где телефон и где реальность.
– Ну и как там? Мешки не сырые?
– Всё нормально, сынок. Лежит.
– А ты точно перебрала? А то потом скажешь, что гниёт, а я поверил тебе.
Галина прикрыла глаза и сосчитала до трёх, как учили когда-то в красной зоне, чтобы не сорваться на пациентов и их родственников, которые требовали чудес от замученных медсестёр.
– Денис, я перебрала. Всё хорошо.
– Ладно, только ты смотри там.
Он бросил трубку, и Галина легла обратно, но сон уже ушёл навсегда, как уходят люди после предательства. Рука ныла, плечо болело после вчерашнего падения в подвале. Всё тело было одной сплошной болью, но ведь картошка-то не сама себя перебирает, правда?
Шестьсот килограмм, пятнадцать мешков, которые сын привёз в её подвал, потому что у него в однушке на Щёлковской негде хранить такое богатство, купленное оптом по дешёвке. А она вообще картошку не ест, врач запретил из-за диабета, но кто об этом помнит? Никто.
Галина попыталась встать и ахнула от боли в плече. Если бы она умерла там, в подвале, на этих скользких ступенях, то кто бы нашёл? Через неделю, наверное, когда Денис приехал бы за своей картошкой и начал бы орать, что мать совсем обленилась и даже телефон не берёт.
***
Весной, когда Галина уволилась из больницы после двух лет работы в ковидном госпитале, родня радовалась. Нервы не выдержали, она больше не могла видеть эти маски, эти трубки, эти глаза, в которых застыл последний вопрос: почему я? Каждую ночь снились умирающие, и Галина просыпалась в холодном поту, не понимая, где она и что с ней происходит.
– Вот и хорошо, что уволилась, – говорила сестра Нина. – Теперь дома приведёшь всё в порядок, мы тебе поможем.
Помощи не было. Зато просьбы начались сразу, как будто её увольнение было сигналом: вот она, свободная рабочая сила, берите, не жалко.
В июле Нина привезла стиральную машину, огромную, белую, которая не влезала на их балкон.
– Поставь в сарай, Галь. Потом заберём, когда ремонт закончим.
Галина поставила. Прошло четыре месяца, машина стояла, обрастая пылью и паутиной в углу сарая, и когда Галина спросила, когда же, собственно, заберут, Нина обиделась так, будто её оскорбили в лучших чувствах.
– Тебе что, жалко места? У тебя же целый дом.
Да, целый дом в Раменском, который достался от родителей и который был единственным, что у неё есть. И единственной причиной, почему родня вообще с ней общается, как Галина начала понимать только сейчас.
В сентябре приехал племянник Игорь с ящиками яблок, красивых, глянцевых, которые он собирался перепродавать на Авито.
– Тётя Галь, можно у тебя поставлю? Дам пять тысяч за хранение, честное слово.
Галина согласилась, потому что отказывать родным она не умела, а может, просто боялась. Яблоки простояли три недели, Игорь вывез их, и когда Галина осторожно, почти извиняясь, напомнила про обещанные пять тысяч, он посмотрел на неё так, будто она просила отдать почку.
– Тётя Галь, ну ты же родная. Это же не чужие люди, а семья. Какие деньги между нами?
И она промолчала, потому что стыдно было настаивать. Стыдно просить у родного племянника то, что он сам обещал. Лучше уж молчать и делать вид, что ничего не было.
А потом приехал Денис с картошкой.
– Мам, купил оптом, представляешь, по тридцать рублей килограмм. Все магазины объездил, нашёл поставщика. У меня талант к бизнесу, правда?
– Денис, но я же картошку не ем. У меня диабет.
– Ну и что? Ты её храни, а я буду брать по мере необходимости. У нас с Кристиной в однушке вообще негде, мы же в стенах задыхаемся, а у тебя дом, подвал. Красота же.
И он начал таскать мешки, тяжёлые, серые, от которых пахло землёй и погребом. Пятнадцать штук, один за другим, и Галина смотрела, как сын тащит их по ступеням вниз, и думала: а как же я потом?
– Ну всё, мам, спасибо. Только ты смотри там, перебирай раз в неделю, чтобы не гнила. И проветривай, а то запреет. Ты же понимаешь, да?
– Денис, но у меня суставы болят, и давление.
– Мам, ну ты же не маленькая. Справишься. Это ж не мешки таскать, а просто посмотреть.
Он уехал, и Галина осталась с картошкой, которую ей нельзя есть, которую надо хранить, перебирать и проветривать. И звонить каждое утро, чтобы отчитаться, как дела.
***
Август, три месяца назад.
Денис приехал не один, а с какой-то особенной серьёзностью на лице, которая сразу насторожила Галину. Когда дети приезжают с такими лицами, ничего хорошего не будет, это она уже давно поняла.
– Мам, мне нужен кредит.
– Какой кредит, Денис?
– Триста тысяч. Дело одно подвернулось, стопроцентное. Вернусь через полгода с процентами, обещаю. Ну мам, родная же.
– Я не могу взять кредит, у меня пенсия.
– Так оформи на своё имя, я же потом буду платить. Слово даю. Только вот без этих денег дело не сделать, а возможность уникальная, мам. Мы с Кристиной на ноги встанем, может, квартиру побольше купим. Ты же хочешь, чтобы у нас всё хорошо было?
Галина боялась. Она вообще боялась кредитов, банков, всех этих процентов и платёжек, но как отказать сыну? Родной кровинушке, которого растила, которому хотела только лучшего.
Она пошла в банк и оформила кредит под двадцать три процента годовых. Триста тысяч, которые отдала Денису в тот же день, и он обнял её крепко-крепко, сказал: спасибо, мам, ты лучшая, и уехал на своей машине, оставив в доме запах его одеколона и смутное беспокойство.
Прошло три месяца. Денис не платил, и Галина платила сама. Восемнадцать тысяч в месяц, почти вся пенсия. Она звонила ему, а он раздражался.
– Мам, потерпи. Дело не выгорело, сейчас новое начну. Не дави на меня, ты же видишь, у нас с Кристиной ипотека, ребёнка планируем. Тебе-то что, у тебя дом, сдавай комнату, если денег нет.
И когда она попыталась объяснить, что ей нужны лекарства, что давление сто восемьдесят, что сахар скачет, Денис взорвался.
– А мне легко, по-твоему? У меня ипотека, работа, Кристина беременна хочет. Ты хоть понимаешь, как нам тяжело? А ты со своими лекарствами. Все пенсионеры живут и не ноют.
Галина положила трубку и поняла: денег она не увидит. Никогда. А кредит платить ещё четыре года.
***
Октябрьское утро было серым и холодным, когда Галина спустилась в подвал проверить картошку. Денис звонил уже третий раз за неделю, орал, что она совсем распустилась, раз не следит, как надо.
Подвал был сырой, ступени скользкие, и Галина держалась за перила, но на третьей ступени нога поехала, и она полетела вниз, ударившись плечом о бетонный пол. Боль была такая, что перед глазами потемнело, и она лежала, не в силах пошевелиться, думая только одно: если я умру здесь, меня найдут, когда приедут за картошкой.
Через десять минут она кое-как поднялась, держась за стену, рука не поднималась, плечо пульсировало болью. Она выбралась наверх, позвонила сыну, он сбросил. Позвонила сестре, та сказала: на работе, перезвоню. Не перезвонила. Позвонила мужу, Виктор был недоступен, где-то под Новосибирском катил в своём рейсе.
Галина вызвала такси и поехала в травмпункт сама, держа больную руку и думая, что вот так и живут люди: в одиночку, когда больно.
Врач посмотрел, сказал: ушиб, повезло, что не перелом. Потом посмотрел на неё внимательнее и добавил:
– В вашем возрасте и с вашим букетом по подвалам лазить опасно для жизни.
Галина молчала, потому что что тут скажешь? Что она не для себя лазит, а для чужой картошки?
Вечером приехал Денис за болгаркой, увидел мать с рукой на повязке и спросил небрежно, как спрашивают о погоде:
– Что случилось?
– Упала в подвале, проверяла твою картошку.
– Ну надо аккуратнее. Смотри под ноги.
Он взял болгарку и уехал, даже не спросив, больно ли ей, нужно ли что-то. Галина села на кухне и достала платёжку по кредиту. Восемнадцать тысяч. До пенсии неделя. Денег нет.
А в подвале лежала картошка. И бочки с капустой от Нины. И ящики от Игоря. И стиральная машина в сарае. Всё это надо было хранить, беречь, перебирать.
А её здоровье никого не волновало. Она поняла это вдруг, с такой ясностью, что даже захотелось засмеяться: она стала не матерью и не сестрой. Она стала бесплатным складом с ногами.
***
Выходные. Приехал Виктор, редкий гость в собственном доме, пахнущий дорогой, дизелем и чужой жизнью.
Галина попыталась поговорить, потому что надо было попытаться хотя бы раз.
– Витя, я больше не могу.
– Что не можешь? – спросил он, уже доставая тапочки и оглядывая дом, как гостиницу, в которую заселился.
– Так жить. У меня весь дом завален чужими вещами, я падаю в подвале, мне звонят каждый день, я плачу кредит за сына, мне плохо, мне нужны лекарства.
– Ты всегда всем разрешала, а теперь жалуешься? Сама виновата, Галя. Надо было сразу говорить нет.
Он ушёл к соседу Петровичу, и Галина слышала их голоса за забором, смех, чоканье рюмок. Вернулся поздно, лёг на диван, и утром уехал, не попрощавшись.
Может, так и правильно, подумала Галина. Может, так и надо.
***
Через неделю Денис приехал за частью картошки, таскал мешки к машине, тяжёлые, грязные, и Галина вдруг спросила:
– А кредит?
Он оторвался от мешка и посмотрел на неё с раздражением.
– Мам, отстань. Я же объяснил, не выгорело. Не доставай меня.
– Мне нужны деньги, Денис. Я лекарства не покупаю. Давление сто восемьдесят. Сахар скачет.
– А мне легко, по-твоему? У меня ипотека, ребёнка планируем. Ты хоть понимаешь, как нам тяжело?
Галина смотрела, как он грузит последний мешок, его лицо красное от натуги, и вдруг услышала свой голос, спокойный и твёрдый:
– Всё. Больше ничего здесь не храним. Вывози картошку и не приезжай.
Денис замер, потом рассмеялся.
– Ты чего, мам, того? Совсем?
– Вывози. Всё. Сегодня.
Он хлопнул дверью машины и уехал, даже не обернувшись, а Галина зашла в дом, взяла телефон и позвонила сестре.
– Нина, забирай машину. Даю три дня.
– Что?
– Три дня. Иначе выставлю на улицу.
– Ты с ума сошла?
– Может быть. До свидания.
Потом позвонила племяннику, сказала то же самое, и все начали звонить обратно, кричать, возмущаться, но Галина клала трубки, одну за другой, и впервые за много лет почувствовала не вину, а облегчение.
***
Через неделю они приехали все вместе, скопом, как будто сговорились. Скандалили на весь двор, соседка тётя Зина выглядывала из-за забора с таким видом, будто смотрит сериал в прямом эфире.
– Ты нас предала, – кричала Нина, таская свою стиральную машину. – Мы тебе столько помогали, а ты вот так.
Галина стояла у калитки с каменным лицом и молчала, потому что говорить было не о чем. Игорь грузил ящики, бросая их с грохотом, Денис забирал остатки картошки, не глядя на мать.
Уехали, и наступила тишина, такая громкая, что в ушах звенело.
Галина зашла в дом, прошла в подвал. Пусто. Включила свет, спустилась по ступеням, медленно, держась за перила. Пол чистый, стены сырые, пахнет землёй. А картошки нет.
Она поднялась наверх, закрыла дверь в подвал на замок и села на кухне. Телефон зазвонил, высветилось: Денис. Она сбросила и заблокировала номер. Потом сестру. Потом племянника.
Открыла сайт с объявлениями, написала: сдаю комнату в доме, Раменское, недорого. Опубликовала.
Телефон завибрировал, пришло сообщение с нового номера. Денис. «Мам, ты чего творишь? Ты вообще в своём уме?»
Галина заблокировала номер, написала ответ, не отправила, удалила. Легла на диван, закрыла глаза. Рука болела, но не так сильно, как вчера.
***
Утром ей позвонила девушка по объявлению, приехала после обеда, молодая, лет тридцати, посмотрела комнату и сказала:
– Подходит. Сколько?
– Десять тысяч в месяц, коммунальные отдельно.
– Договорились. Можно с первого числа?
Галина кивнула, и девушка ушла, оставив залог, и Галина впервые подумала: может, и правда выкарабкаюсь.
Она достала калькулятор и посчитала. Десять тысяч за комнату плюс пенсия восемнадцать. Двадцать восемь. Из них восемнадцать на кредит, десять останется. Мало, но хоть что-то.
Написала ещё одно объявление, про вторую комнату, опубликовала.
Телефон завибрировал. Виктор.
«Галя, я слышал, ты с Денисом поругалась. Чего случилось?»
Она написала: «Ничего не случилось. Просто больше не буду хранить чужие вещи. У меня своя жизнь».
Отправила. Виктор читал, не ответил.
Галина встала, прошла по дому, открыла форточки во всех комнатах, чтобы проветрить. Пахло свежестью, прохладой. Чужого больше не было.
***
Прошло несколько недель. Галина сдала две комнаты, платёж по кредиту уменьшила благодаря реструктуризации до двенадцати тысяч. Жильцы попались тихие, аккуратные, здоровались и уходили в свои комнаты. Никто не звонил каждое утро, никто не требовал проверить картошку.
Виктор приехал на выходные, увидел жильцов и спросил с каким-то обвинением в голосе:
– Ты зачем сдаёшь комнаты?
– Мне нужны деньги на кредит, который я взяла для Дениса.
– А где Денис?
– Не знаю. Не звонит.
– Так позвони ты.
– Не буду.
– Почему?
– Потому что не хочу.
Он помолчал, потом сказал:
– Ты изменилась.
– Да, изменилась.
Он ушёл к Петровичу, вернулся поздно, утром уехал, не попрощавшись, и Галина подумала: может, и правильно.
***
Три месяца спустя. Январь. Новый год Галина встретила одна, жильцы уехали к родственникам, и она сидела на кухне с чаем, без сахара, как велел врач. Телефон молчал. Ноль сообщений, ноль звонков.
Она открыла блокнот и посчитала: за три месяца накопила сорок тысяч, отложила на чёрный день. Кредит платит вовремя, лекарства покупает, врачу ходит. Живёт.
Позвонили из больницы, предложили вернуться, нужны медсёстры. Галина отказалась. Не хочет. Хочет жить тихо, без чужих просьб, без чужой картошки.
Виктор приехал через полгода и сказал, что хочет развестись. У него другая женщина. Галина кивнула: хорошо. Он удивился: так просто? Так просто.
Он ушёл, и Галина осталась сидеть на кухне с тёплым чаем, думая, что развод это хорошо. Будет меньше вопросов, меньше людей, меньше всего.
***
Полтора года спустя. Февраль.
Галина сидела на кухне, перед ней лежала выписка из банка. Кредит. Последний платёж. Она заплатила, закрыла, и впервые за долгое время почувствовала, что может дышать полной грудью.
Четыре года. Позади.
Она встала, подошла к форточке, открыла, подышала холодным воздухом. Достала телефон, открыла контакты. Денис – заблокирован. Нина – заблокирована. Игорь – заблокирован. Виктор – удалён.
Пусто.
Хорошо.
Вечером Галина сидела в саду, рядом цвели цветы, которые она посадила весной. Жильцы дома, тихо разговаривают на кухне, готовят ужин. Она не слушает, ей не интересно.
Телефон лежит рядом, не звонит. Она берёт его, смотрит на экран. Ноль сообщений, ноль звонков.
Улыбается. Первый раз за долгое время.
Кладёт телефон обратно, возвращается к цветам. Живёт.