Сегодня мы побеседовали с Ириной Игоревной Блауберг, доктором философских наук, ведущим научным сотрудником сектора современной западной философии Института философии РАН о монографии «Эпистемология истории философии во Франции в XX столетии». Ирина Игоревна рассказала о своём интересе к эпистемологии истории философии, особенно в контексте работ Виктора Кузена, Эмиля Брейе, Анри Гуйе, Марсиаля Геру и Фердинана Алькье, которые исследовали философские традиции и подходы. Были затронуты вопросы систематизации, презентизма и релятивизма в историко-философском исследовании, а также роль философских школ и традиций, к которым принадлежат исследователи. Ирина Игоревна подчеркнула важность понимания контекста эпохи и философских дискуссий, которые формируют подходы историков философии.
– Ирина Игоревна, расскажите, почему именно во Франции история философии получила такое развитие?
И.Б.: Здесь стоит учитывать вообще интерес в XIX в. к историческому знанию. В эту тенденцию встроилась и история философии, чему во многом способствовал философ-спиритуалист Виктор Кузен (1792–1867), сыгравший важную роль в политике, философии, реформе образования во Франции. Еще в молодости он побывал в Германии, где существовала сильная историко-философская школа, познакомился с соответствующими исследователями, с образцами учебников, в переводе которых на французский язык сам принял участие. Разработанная Кузеном программа преподавания в университетах включала и историю философии, интерес к которой у него укрепился после путешествий в Германию. Вокруг него со временем сложилось настоящее сообщество исследователей и переводчиков, и их работа во многом определила расцвет историко-философских исследований во Франции в XX в. Возникшие во второй половине XIX столетия специализированные философские журналы внесли серьезный вклад в данный процесс, и до сих пор именно историко-философские разделы нередко составляют основную часть современных периодических изданий по философии во Франции.
– Чем обусловлено Ваше обращение к направлению эпистемологии истории философии и конкретно к работам героев Вашей книги (Эмиля Брейе, Анри Гуйе, Марсиаля Геру и Фердинана Алькье)?
И.Б.: Мой интерес изначально был связан с темой моих исследований – философией Бергсона, чьи идеи сильно повлияли в первой трети XX в. на интеллектуальный климат во Франции, в том числе на взгляды некоторых историков. Читая работы о Бергсоне будущих героев моей книги, я заметила, что методологические принципы некоторых из них явно базируются на бергсоновском учении; даже такие важные его понятия, как «длительность», «интуиция», «творческий порыв», обрели новые смыслы в области эпистемологии истории философии. Я стала разбираться в этом подробнее и в итоге остановилась на этой «великолепной четверке», участники которой создали интересные, хотя во многом разные концепции.
– На Ваш взгляд, возможно ли говорить о каком-либо прогрессе в истории философии, о развитии и углублении проблематики в рамках сменяющих друг друга учений, или же каждый период стоит рассматривать как самодостаточную, равноценную и относительно герметичную «традицию»? Является ли само историко-философское исследование традицией или новацией для философского знания?
И.Б.: Думаю, об общем прогрессе в историко-философском процессе говорить не стоит. Ведь у его истоков стоят такие грандиозные фигуры, что какое-либо сравнение просто неуместно. Но мне близка идея Эмиля Брейе о ментальных структурах, которые воспроизводятся в данном процессе. Брейе рассматривал этот вопрос применительно к неоплатонизму, отмечая, что идеи Платона и Плотина переосмысливались на каждом этапе философского движения. И в чем-то они, конечно, развивались и углублялись, но в других отношениях сильно менялись, что-то в них утрачивалось. Это хорошо показывает, например, учение Бергсона, который многое взял у Плотина, но и критиковал его с иной философской позиции, основанной на идее изменения, становления. Что касается Вашего последнего вопроса, могу сказать, что это, разумеется, давняя традиция. Ей как раз и посвящены первые три тома уникального труда Марсиаля Геру «Дианоэматика», названные им «Историей истории философии». Он прослеживает здесь развитие историко-философских исследований в разных странах от Античности до XX столетия.
– Как герои Вашей книги рассматривали взаимоотношения систематизации, презентизма и релятивизма в истории философии? Насколько опасны подобные крайности в отношении к историко-философскому материалу?
И.Б.: Будучи историками, они, конечно, возражали против презентизма. Особенно подробно исследовал этот вопрос Анри Гуйе, показывая, вслед за Бергсоном, опасность «ретроспективной иллюзии», в результате которой прошлое оценивается по меркам настоящего. Я с этим согласна, но, как и Гуйе, понимаю, что полностью избежать презентизма очень сложно: мы не можем совсем отказаться от ретроспективного взгляда. И все же стоит к этому стремиться, как можно глубже вникая в контекст соответствующей эпохи. На системности делал особый акцент М. Геру, понимая философские учения как закрытые системы, а шире – как особые миры со своими закономерностями. Брейе, Гуйе и Алькье не отказывались от понятия «система», но толковали их как открытые системы, нацеленные в будущее, представляющие собой обращение к рефлексии будущих философов. Но Алькье к тому же считал более плодотворным изучение не систем, а философских подходов, т.е. способов рассуждения, к которым прибегают философы, исследуя условия объективности, коренящиеся в бытии. Сама я не вижу особой опасности в систематизации, если она не приводит к явному насилию над текстом философа. По своему опыту знаю, что при изложении какого-то учения в любом случае стремишься как-то «выстроить» его, сделать понятным для читателей, используя определенные логические выводы, а это уже довольно близко к «систематизации». Здесь хорошо бы определить, что мы понимаем под этим словом. Но не думаю, что систематическое изложение обязательно чревато презентизмом.
– Не склоняет ли признание плюрализма и множественности подходов (видений, идей, концептов) историка философии имплицитно к релятивизму и отказу от критериев истинности, правдоподобия в исследованиях?
И.Б.: Конечно, с плюрализмом сопряжена опасность релятивизма. Но это зависит от трактовки истины. Если не отказываться от понятия общезначимой истины, пусть даже она выступает как регулятивная идея, как «эсхатологическая надежда», по словам Поля Рикёра, то релятивизма можно избежать. С Геру ситуация сложнее, ведь, согласно его концепции, у каждой философской системы – своя истина, что и обеспечивает равноправие учений. Но и Геру создал себе, скажем так, «лазейку» – он возводит идеи-системы, ключевые для каждой системы, к божественному разуму, а тем самым сохраняет возможность некоей общности. Но само понятие «истина» в его «радикальном идеализме» как-то отошло на второй план.
– Героям книги принадлежат подходы к истории философии как к воссозданию ментальных структур, истории видений мира, метафилософии. Расскажите, пожалуйста, кратко об этих позициях: что их отличает и роднит?
И.Б.: О ментальных структурах я уже немного сказала выше. Брейе понимал под такой структурой целостный строй мысли, фиксирующий в себе определенные философские установки и принципы. Французское слово mental означает «мысленный, умственный», но в то же время и «психический», так что здесь есть возможность для разных толкований. У Брейе это скорее структуры мысли, у Геру – тоже, причем с приоритетом логического подхода, а Алькье включал сюда, в духе экзистенциализма, и иные моменты, в том числе аффективные. История видений мира, которую выдвигал Анри Гуйе, имеет своим центром личность философа, а потому для исследователя здесь важна биография мыслителя, описание его творческого пути. Гуйе опирался в том числе на дильтеевское понятие мировоззрений, Weltanschauungen, но делал акцент на индивидуальных «изобретениях» философов, в которых выразился их личный опыт. Наконец, Геру в своей метафилософии стремится выявить условия возможности философских систем (т.е. применяет трансцендентальный метод) для доказательства «легитимности» истории философии вопреки скептицизму, видевшему во множестве концепций аргумент в пользу их несостоятельности. Эту задачу решает четвертый том его «Дианоэматики», который называется «Философия истории философии». Кстати, сейчас именно концепция Геру привлекает особое внимание исследователей; например, появились публикации, где говорится о влиянии некоторых его идей, прежде всего эпистемологических, на философию Ж.Делёза.
Вместе с тем, различия в позициях французских историографов не абсолютны. Так, Гуйе тоже прослеживает в своих книгах логику философских построений, а Геру дает и биографические очерки, а не только выявляет архитектонику систем. В своих эпистемологических работах они сделали акцент на общих установках, но есть между ними и сходство.
– Какова роль в историко-философских исследованиях тех познавательных традиций, философских школ, эпистемических оснований, к которым относит себя каждый конкретный историк философии?
И.Б.: Мне кажется, это одна из наиболее интересных тем, с которыми я встретилась при подготовке книги. Роль эта действительно велика. Я уже немного сказала об этом, отвечая на Ваш второй вопрос. Историки философии принадлежат определенной эпохе, усваивают ее «дух», выражают некоторые характерные для нее мыслительные установки. В то же время на них воздействует и сам их «материал», т.е. идеи изучаемых философов. Так, для Брейе учителями стали Плотин и Бергсон, но ему были интересны также и другие мыслители разных веков. Гуйе тоже во многом опирался на концепцию Бергсона, а вместе с тем явно проникся идеями экзистенциалистов. Алькье с его акцентом на бытии как основании философских учений тоже близок к экзистенциализму. Что же касается Геру, то для него особенно важны Платон, Кант, Фихте; однако, часто критикуя Бергсона, он признавал, что многим обязан и ему.
Большое значение имели и философские дискуссии, в которых участвовали мои герои и где оттачивались и уточнялись аргументы, позже излагавшиеся в их работах. В этих спорах проявлялось и противостояние традиций, на которых основывались историки философии.
Благодарю Вас за внимание к моей книге. Надеюсь, что проблемы, обсуждавшиеся французскими историками философии, будут интересны и российским исследователям.
Беседу вёл Даниил Туркенич, специалист отдела научной коммуникации и популяризации науки, старший лаборант сектора социальной эпистемологии Института философии РАН