Zаметка: Спустя длительное время, вернулась к творчеству М.М. Дунаева и его важнейшему литературному труду «Православие и русская литература».
Дунаев был профессором МДА, но с его уходом в мир иной, связь с ним никак не прервалась. Его труды входят в образовательную программу духовных семинарий и академий. Читаю работы Михаила Михайловича, а сама думаю, почему об этом богатстве художественного литературного и духовного слова не знает большинство нашей интеллигенции и образованного народного слоя. Решила немного исправить ситуации.
О романтизме.
- Какое дело самое важное? - спросил молодой инок старца, своего духовного отца.
- То, которым ты занимаешься в настоящем.
Старец, несомненно, направлял внутренний взор духовного чада от времени к вечности.
Человек XVIII века излишне много уповал на всевластие времени, несущего перемены в жизни, полагался на него вместо того, чтобы сосредоточиться на настоящем деле. Психологически каждый из нас всегда готов проявить свое недовольство этим настоящим, по той простой причине, что все мы создаем в своей душе некий идеал житейского благополучия, а идеал всегда недостижим. Отвергая и порицая настоящее, мы склонны поэтизировать прошлое, отсекая от воспоминаний всё дурное, либо возлагать преувеличенные надежды на будущее. И так в нашей душе постоянно создается питательная среда для того, что называется романтизмом.
Романтизм в литературе основан на неприятии художником настоящего и на нарочитой поэтизации прошлого или напряжённой вере в будущее. Тот романтизм, который связан с тяготением к прошлому, называют по-разному: консервативным, реакционным, пассивным. Последнее название предпочтительнее и точнее: обращение к прошлому всегда пассивно. И впрямь: прошлого же не вернёшь, остается лишь переживать воспоминание о нем, какая-либо активность при этом бессмысленна.
Романтизм, устремленный в будущее, именуют прогрессивным, революционным, активным. Остановимся опять на последнем термине, хотя и в слове «революционный» есть доля истины: нередко именно революционные идеи тесно сопрягаются с этим направлением (Байрон, Пушкин, Горький). Ведь за будущее (непременно светлое и счастливое, как надеется человек) можно побороться, то есть проявить волевую активность, которая нередко может проявить себя и как действительная революционность. Способствует ли это прогрессу? Весьма спорно. Но убеждённые в этом недаром же обозначили такой романтизм как прогрессивный.
Начало романтизма увязывают с крахом идеалов Великой французской революции. Отчасти справедливо. Действительно, если вначале революция ещё способна была порождать в людях некую экзальтацию, надежду на недалёкое обретение всеобщего земного счастья, то вскоре на смену пришли разочарование и растерянность. Прежде всего был разрушен прежний порядок, та строгая иерархия, в которой любой человек не может не ощущать устойчивости, на каком бы уровне социальной пирамиды он ни находился. Теперь порядок сменяется хаосом, а в хаосе любой человек чувствует себя неуютно (если только он не разбойник и не авантюрист). Все красивые лозунги оказываются обманом, а ужас реальных событий влечёт за собою даже не разочарование. а нечто худшее. Настоящее оказывается не просто унылым, но страшным. Остается тосковать об утраченном или снова уповать на грядущие улучшения. Но это всего лишь внешняя сторона проблемы. Революционные события стали лишь своего рода катализатором того, что давно зрело в душах. Ведь у романтизма была и религиозная основа, связанная с отталкиванием от воцарившегося в Европе протестантства.
И в самом деле: если человека спасает лишь вера, а дела не имеют совершительной силы (что повторял за лютеранами Феофан Прокопович), то чего ради и стараться? Кому и зачем нужна активность, если по счетам и без того уже заплачено? При этом пассивность в действиях сопрягается нередко с мистическим любопытством: как же действуют силы, независимые от воли человека? А сотериология кальвинизма и близкого ему в этом отношении англиканства не могла не вызывать в душе остро чувствующего человека ощущения несправедливости мироустройства. Не кто иной, как Кальвин учил, что именно Бог является источником зла для человека, что зло действует по воле Создателя, хотя для Самого Бога это злом быть не может, потому что у Него совершенно иные критерии оценки всех явлений. И это неминуемо рождало в душе человека протест. Романтизм, возникший на этой основе, правильнее было бы называть не революционным, а богоборческим, хотя всякая революция так или иначе сопряжена с богоборческими стремлениями.
Живая жизнь не всегда укладывается в жёсткие схемы, но не случайно, что пассивные романтики преимущественно заселяют немецкую литературу, а богоборчество особенно ярко запечатлено в поэзии англичанина Байрона, столь сильно повлиявшего на русскую литературу. И тех и других романтиков объединила, повторим ещё раз, нелюбовь - поэтическая нелюбовь к настоящему (в житейском смысле они могли быть и вполне довольны всем), настоящее казалось им отчасти пресным, ему не хватало некоей поэтической остроты.
М.М. Дунаев. Из учебного пособия для духовных семинарий.