Мира проснулась от холода. Пальцы не сгибались — квартира выстыла за ночь. Она потёрла ладони друг о друга, услышала, как за стеной Соня кашляет во сне. Опять простыла. Опять больничный, которого у Миры нет.
Съёмная квартира в новостройке за Садовым была как коробка. Стены картонные, никаких гардин. Вечером — чужие тени в чужих окнах.
До зарплаты оставалось восемь дней и сто двадцать рублей на карте. Мира считала: хлеб, молоко Соне, проездной. Не сходится.
Год назад Антон ушёл. Просто взял пакет с вещами и сказал: Мне душно с тобой. Она стояла на кухне с ножом в руке — резала капусту. А он уже развернулся и пошёл к двери.
Валя, старшая, через три дня переехала к отцу. Без вопросов. Даже не позвонила.
А Мира осталась с Соней в этом холодном углу. Работа на фармацевтическом складе, где начальник орал за каждую пересортицу, где вечно холодно и пахнет лекарствами.
Антон присылал алименты с задержкой. Всегда с задержкой. И всегда с сообщением в духе: Считай деньги, умеешь только тянуть.
Мира каждый раз сжимала телефон так, что белели костяшки.
А потом начались фотки от Вали. Новый айфон. Блестящий. Дорогущий. Мира посмотрела на свой кнопочный, у которого батарея держалась полдня, и поняла: папа отмыл крупняк.
Потом сообщение: Мам, еду в Испанию на месяц. Пап оплатил курсы.
Испанию. Курсы. Мира молча уставилась в экран.
А Соне кроссовки не на что купить.
— Мам, а мне купишь?
— К лету, детка. К лету.
К лету. Мира устала от этого «к лету».
У матери в Рязани кончились таблетки от давления. Мира отправила ей последнюю тысячу. Себе оставила на проезд и пачку пельменей.
Однажды вечером позвонила Валя.
— Мам, пап просил тебе передать. Надо кое-что подписать.
— Что подписать?
— Формальность. Для кредита. Он сказал, завтра приезжай в банк на Тверской. Я тоже буду.
Мира не любила, когда Антон что-то заранее организовывал. Но поехала.
В банке пахло кофе и чужими духами. Мира сжала в кармане мятую квитанцию за квартиру — единственное, что у неё было с собой, кроме паспорта.
Антон появился в белом холле. При галстуке. При свежей стрижке. Улыбнулся. У него были новые виниры — белоснежные, дорогие. Мира вспомнила, как когда-то целовала эти губы.
— Миронька, привет.
— Не называй меня так. Ты потерял это право, когда съехал к ней.
Антон скривился.
— Ладно. Вот, смотри. Бабушкина квартира на окраине, помнишь? Там никто не живёт. Хочу на Валю переписать. Дарственная. Нужна твоя подпись — ты же в свидетельстве как родственница указана.
Мира смотрела на бумаги. Голова гудела.
— Зачем?
— Для кредита. Под залог. Валя потом получит свою недвижимость, а я — деньги на бизнес. Всем хорошо.
— Объясни толком.
— Мира, не усложняй. Подпиши. Это формальность.
Подпиши, говорит. Как будто она ещё та Мира, что верила каждому его слову. Как будто она не помнит, как он обещал: Мы вместе навсегда.
А потом в коридоре появилась Валя. Подошла. Взяла мать за руку.
— Мам, ну. Мне так хочется иметь хоть что-то своё. Хоть эту старую квартиру. Ну, пожалуйста.
Мира посмотрела на дочь. На новые кроссовки. На маникюр. На то, как она улыбается — точь-в-точь как отец.
Ручка скользила в вспотевших пальцах. Мира поставила подпись. Кривую. Дрожащую. Совсем не похожую на её обычную.
Антон улыбнулся.
— Вот и отлично. Спасибо, Мир.
Они ушли вместе. Валя обернулась на пороге, помахала рукой. Мира стояла в холле и смотрела им вслед.
Вечером на карту пришли деньги. Два миллиона. Просто так. Без звонка. Без предупреждения.
Мира уставилась в экран. Сердце ухнуло куда-то вниз. Во рту пересохло так, что язык прилип к нёбу.
Сообщение от Антона: Ты не бедная, довольна теперь? Оставь нас в покое.
Мира не спала. Сидела на кухне. Смотрела в телефон. Перевод с какого-то корпоративного счёта.
Она попыталась позвонить Антону. Сбросил. Ещё раз. Опять.
Два дня Мира ходила как в тумане. На складе начальник орал, что она перепутала партии, но до неё не доходило. Деньги на карте. Два миллиона. Что он сделал?
На третий день она решила снять хотя бы часть. Пошла к терминалу. Вставила карту.
Ошибка.
Мира попробовала ещё раз.
Ошибка.
Позвонила в банк.
— Ваш счёт заблокирован по решению суда. Постановление от пятнадцатого октября.
— Какого суда? Я ничего не знаю.
— Обратитесь в отделение полиции. До свидания.
Через неделю в дверь позвонили. Мира как раз собирала Соню в школу. Думала — соседка за солью. Открыла в халате, с чашкой недопитого чая в руке.
Двое мужчин в форме.
— Добрый день. Полиция. Мы хотим задать несколько вопросов.
Обыск длился четыре часа. Соня стояла у стены. Не плакала. Просто стояла. Мира молчала, сжав руки в кулаки.
Они забрали её паспорт. Документы. Телефон.
— Где бумаги на квартиру бабушки?
— У бывшего мужа. Я подписала дарственную. Неделю назад.
— Понятно.
Один вышел в коридор. Позвонил кому-то. Вернулся.
— Вам нужно будет явиться на допрос. Завтра. К десяти.
На допросе следователь жевал жвачку. Мятную. Мира смотрела, как двигается его челюсть, и не слышала вопросов.
Он разложил перед ней документы.
— Вот дарственная, которую вы подписали. Квартира переходит к дочери Валентине Серовой. А вот договор залога той же квартиры, подписанный на следующий день. Ваша подпись. Но вы там не были, верно?
Мира смотрела на подпись. Похожа. Но не её.
— Ваш бывший муж получил кредит под залог квартиры. Сорок миллионов рублей. Через подставные фирмы вывел деньги. А вам перевёл два. Чтобы вы стали соучастницей. Видите? Вы получили выгоду от преступления. Деньги пришли с того же счёта.
— Я не знала.
— Но подписали.
— Да.
— Значит, знали.
Мира молчала.
Следователь достал ещё одну папку.
— А вот это интересно. Ваш бывший супруг оформлял на вас займы ещё во время брака. Вы в курсе?
— Нет.
— Три кредита. Два микрозайма. Один договор лизинга. Всего на пять миллионов. Долги копились шесть лет. Вы не получали повесток?
— Нет. Мы переезжали.
— Понятно. Значит, вы должны пять миллионов. Плюс сорок миллионов по новой схеме. Плюс два миллиона, которые вы получили и не вернули. Соучастие в мошенничестве крупного размера. Статья сто пятьдесят девятая. До десяти лет.
До десяти лет.
Мира не слышала больше ничего.
Антон исчез. Телефон не отвечал. Валя не брала трубку.
Соня жила у соседки. Мира не могла забрать её — съёмную квартиру надо было освободить. Денег нет. Счета под арестом. Зарплату тоже арестовали.
Через две недели Мира пришла в тот самый подъезд. Где когда-то жила бабушка Антона. Заброшенный. Грязный. Пахло мочой и табаком.
Села на ступеньку. Холод от бетона пробирался через тонкие джинсы. Ноги затекли, но вставать не хотелось. А куда вставать?
В сумке лежала справка из полиции. Мира достала её. Развернула. Ваши действия расцениваются как соучастие в мошеннических операциях.
Телефон завибрировал. Валя.
— Мама, что происходит? Пап сказал, что ты всё испортила. Что ты подставила нас.
— Валя, ты знала?
Пауза. Долгая.
— Мам, ну. Пап объяснил. Это бизнес. Надо было просто промолчать. А ты начала звонить, выяснять. Теперь всё сломалось.
— Ты знала, — повторила Мира.
— Мам, ну не маленькая же я. Понятно было, что пап деньги крутит. Ты бы просто сидела тихо. Получила свои два миллиона и радовалась.
Мира положила трубку.
Потом пришло сообщение от Сони. С соседкиного телефона.
— Мам, где ты?
Мира смотрела в экран.
Телефон разрядился.
Через месяц был первый суд. Мира пришла в мятой куртке. Села на скамейку для подсудимых. Смотрела на судью.
Антона не было. Его объявили в розыск.
Валя сидела в зале. В новом пальто. Смотрела в телефон.
Адвокат говорил что-то про смягчающие обстоятельства. Мира не слушала.
Она вспомнила тот день в банке. Как Валя взяла её за руку. Как улыбнулась. Как сказала: Мне так хочется иметь что-то своё.
Знала. Всё время знала.
Вечером Мира шла по улице. Дошла до метро. Спустилась. Села на скамейку. Люди проходили мимо. Кто-то торопился домой. Кто-то с работы.
Поезд подошёл. Мира не встала.
Следующий. Опять сидела.
Потом поднялась. Вышла наверх. Пошла к соседке.
Соня открыла дверь. В пижаме с единорогами — той самой, что Мира купила на распродаже два года назад. Мала уже. Рукава короткие.
— Мам.
Мира обняла её.
— Соня, всё будет хорошо.
— Правда?
— Нет.