©
Данное произведение не рекомендуется к прочтению лицам младше 18 лет.
Часть 36. Русский Новый год: от Блока до граненого стакана.
Сколько же в России-матушке праздников всяких разных, иной раз диву даёшься. Ни в одной стране мира нет больше таких праздничных торжеств. Это же повод в очередной раз накрыть скатерть-самобранку, выпить, закусить, а затем по русскому обычаю по душам поговорить в тёплой компании за столом. Это у нас очень хорошо умеют делать с широким размахом.
Вот почему заморские господа нам завидуют чёрной завистью, и, критикуя, говорят, что мы больше всех пьём. Они сами рады бы так же пить и веселиться, как мы, русские, но у них кишка тонка осилить такой большой объём алкоголя. Если бы они пили, как мы, они давно бы окочурились и вымерли, как мамонты.
Богатырским здоровьем и сильным духом наградила природа-мать наш русский народ. Вот они в бессильной злобе и критикуют нашего брата. Тут далеко ходить не надо: в 1710 году в Россию приехал герцог Курляндский III и решил на равных попить горячительных напитков с Петром I, и закончилось эта попойка для него печально. От неумеренного злоупотребления алкоголем герцог скончался. Мораль сей басни такова: что русскому хорошо, то иноземному господину — кирдык.
Они оба зашли внутрь кочегарки, весёлые, довольные, распаренные, краснощёкие от мороза, и вместе прошли к столу.
— Ну что, Серафимыч! Давай наливай. Хочу сказать по этому случаю тост.
Василий Серафимович отменно налил спиртное в стаканы себе и Сергею. Не садясь за стол, стоя друг напротив друга, держа стаканы, наполненные горячительным напитком, Сергей произнёс:
— Новый год - это самый добрый волшебный праздник, который ждут от мала до велика. Я уверен, что нет лучше этого праздника Нового года на свете, который дарит надежду детям и взрослым, что в Новом году все наши мечты сбудутся. Счастья, здоровья и благополучия нашим семьям. С наступающим Новым годом тебя, Серафимыч!
— С наступающим Новым годом, Серёга!
— Тогда вздрогнули.
Они чокнулись стаканами от души, да так, что громкий перезвон прокатился по всему помещению кочегарки. Выпили, крякнули и выдохнули от удовольствия.
— По этому случаю прочитаю тебе, Серафимыч, не своё стихотворение, а моего лучшего друга, поэта Александра Блока, царство ему небесное…
Старый год уносит сны
Безмятежного расцвета.
На заре другой весны
Нет желанного ответа.
Новый год пришел в ночи
И раскинул покрывало.
Чьи-то крадутся лучи,
Что-то в сердце зазвучало.
Старый год уходит прочь.
Я невнятною мольбою,
Злая дева, за тобою
Вышлю северную ночь.
Отуманю страстью сны
Безмятежного расцвета,
Первый день твоей весны
Будет пламенное лето…
— Ух ты! Какое же милое стихотворение, аж сердце защимило…
— Спасибо тебе на добром слове… Ну что, Серафимыч, засиделся я у тебя. Спасибо тебе за хлеб и за соль, как говорится, в гостях хорошо, но дома лучше. Утром я должен быть, как огурчик, много чего нужно сделать, и кое с кем повидаться. Конечно, не совсем домой к себе иду, а в номер гостиницы. Вот сколько живу, а дома своего у меня, по сути, и нет, как говорится в пословице «ни кола ни двора». Живу, как кочующий цыган: сегодня здесь, а завтра там.
— У меня на родине, в Мордовии, говорят так: для того чтобы быть счастливым, нужно построить дом, посадить дерево и воспитать сына. И ещё – куване тят яка, куду саят сяка (где ни ходи – к дому приведут пути).
— Если по-твоему, получается, что я наполовину счастливый: у меня уже три сына и дочь. Только детей своих люблю. Люблю. Дочь у меня хорошая - блондинка. Топнет ножкой и кричит: я - Есенина!.. Вот такая дочь… Осталось мне за малым - построить дом, а затем перед домом под окнами посадить белую берёзу. Как там по-мордовски у вас называется белая берёза?
— По-мордовски белая берёза звучит как «акша келу». Но, Сергей, мало иметь трёх сыновей и дочь, когда твои дети растут без отца. Нужно сыновей и дочь воспитать в полной семье по-мужски. Не только научить сыновей пилить, строгать, ходить с ними на рыбалку, на охоту, но и научить их всех любить и уважать родителей и свою родину. Как-то так.
— Не сыпь мне соль на рану, Серафимыч. Ты же сам знаешь, почему мои дети живут без отца. Берёшь меня за живое, аж меня передёрнуло, ух!…
— Извини меня, Сергей, есть такая у нас у всех такая натура: начинаем за здравие, а заканчиваем за упокой. Тогда будем прощаться по-русскому обычаю, а для этого нужно выпить на посошок, чтоб дорога была у тебя лёгкой, и сон был крепким.
— Ага! Есенин с весёлой улыбкой на лице прочитал: — Средь лугов, дубрав берёз и сосен приняли мы на грудь с тобой, Серафимыч, 0,8! Уха-ха-ха!
— Мы с тобой, Сергей, выпили поболее 0,8 литра на брата. И пили не средь твоих дубрав и сосен, а у меня в кочегарке, меж печей, стола и лавок. Кхе-хе-хе.
— Я же для рифмы, Старичелла, а не по факту, сколько мы выжрали… Эх, раз, ещё раз, ещё много-много раз. Давай же выпьем, Серафимыч, чтобы эта рюмка была не последней…
— Дело говоришь, Сергей. А ты знаешь, как правильно по русскому обычаю выпить на посошок? - С лукавой улыбкой решил подсказать, как гостеприимный хозяин провожает дорогого гостя домой после обильного застолья.
— Ну, подскажи молодому, ещё не опытному в этом деле… Уха-ха-ха.
— Слушай, запоминай и загибай пальцы, чтобы не сбиться со счёта.
— Считай, не промахнусь со счётом, тем более мои пальцы в моих глазах ещё не двоятся и не троятся. Уха-ха-ха.
— Для верности я тоже буду загибать свои пальцы. Фкя прясь цебярь, а кафттне сяда пяк (одна голова хорошо, а две еще лучше). Итак!
— Первая рюмка выпивается, когда хочешь встать из-за стола, называется она - застольная, в знак уважения к остающимся. Вторая - подъёмная - при покидании стола. Третья - на ход ноги - движение от стола. Четвёртая - запорожская – при преодолении порога, в котором происходит застолье. Пятая - придворная – при выходе во двор.
Шестая - на посошок – гостю вручали посох и ставили на посох стакан. Если гость проливал вино, ронял стопку, не доносил до рта, его полагалось остаться ночевать в гостях.
— Давай свой посох, Серафимыч! Сейчас проверим, в каком я состоянии или не стоянии… Уха-ха-ха.
— Не перебивай старших, Сергей, а то сам собьюсь со счёта. Кхе-хе-хе.
— Уже молчу, - положил тот к своим губам указательный палец, - тс-тс-тс.
— И так, седьмая - стременная - прежде чем поставил ногу в стремя. Восьмая - седельная - за то, что поднялся в седло. Девятая - приворотная – перед выездом за ворота. Десятая - за то, что всё-таки сумел выехать. Кхе-хе-хе.
— Ух ты! Ах ты! Сколько же надо выпить на посошок!? Я столько не выпью. Давай выпьем, Серафимыч, за то, чтобы я сумел выйти из твоей кочегарки на своих двоих. Уха-ха-ха. А ты знаешь, Серафимыч, чем отличается англичанин от еврея?
— Чем, чем, тут ежу понятно, конечно же, своей разной нацией. Вот чем!
— Ну, не совсем так, Серафимыч. Англичанин уходит от гостей, не прощаясь, а еврей прощается, а не уходит. Уха-ха-ха.
— Кхе-хе-хе… А тогда как русский уходит?
— В жопе узкий, в плечах широк. Уха-ха-ха. Русский мужик уходит, когда выпито всё до капли, вот как из этой бутылки, - Сергей взял со стола бутылку, перевернул горлышком в пол, сказал: — Кап, кап и всё! Зато, когда я уйду от тебя, Серафимыч, на душе у меня останется радость, веселье и море эмоций от хорошей нашей с тобой посиделки. Уха-ха-ха.
— Зато есть, что вспомнить… Хе-хе-хе.
Затем они оба вышли из кочегарки в колодец гостиницы к ёлке-метёлке. Сергей развёл руками, сказал:
— Нарядная у нас с тобой получилась ёлка-метёлка, Серафимыч. Конечно, не такая получилась красавица, но она нам нравится. Верно?
— Скажу тебе, как на духу, Сергей. Какая-то твоя ёлка-метёлка кривобокая, неказистая, не пушистая, вся ершистая получилась… Но зато своя! Кхе-хе-хе.
— Жалко, Серафимыч, что твоя Баба-яга, костяная нога, не видит, как из её летательного аппарата сварганили праздничную новогоднюю ёлку-метёлку. Уха-ха-ха.
— Ведь ты же придумал, Сергей, из чего соорудить эту ёлку-метёлку на Новый год. Теперь будем водить хоровод вокруг неё всем коллективом гостиницы «Англетер».
— А ты знаешь, Серафимыч, что в этой ёлке самого главного не хватает?
— Сорокоградусной жидкости внутри наших игрушек? Кхе-хе-хе.
— Хорошо бы!… Но это не самое главное сейчас, а не хватает самого главного - рождественской звезды.
— Ща, погоди, с неба звезду достанем, Сергей. Посмотри же, сколько их на небе… Выбирай любую из них… Кхе-хе-хе.
— У тебя лестница есть, Серафимыч?
— Зачем тебе лестница?
— За звездой полезу, мать ж твою! Уха-ха-ха!
— Спьяну же свалишься и разобьёшься с такой верхотуры, Сергей. Кхе-хе-хе.
— Погодь, Серафимыч, я кое-что придумал. Ща, я мигом.
Есенин сбегал внутрь кочегарки и через минуту выскочил снова в колодец гостиницы.
— Вот вместо рождественской звезды на макушку ёлки-метёлки водружу гранёный стакан. Запомни, Серафимыч, из него пил сам Сергей Александрович Есенин.
— Я лучше запишу! Утром вряд ли чего вспомню. Кхе-хе-хе.
— Запиши, запиши, но только не отправляй в ЧК! Уха-ха-ха.
— Кхе-хе-хе… Если чё, Сергей, заскакивай ко мне в кочегарку на огонёк. Двери всегда открыты для тебя и всегда буду рад дорогому гостю.
— Серафимыч! Мать же твою… Ты же недавно гнал меня в три шеи вот этой метлой… Уха-ха-ха!
— Ну это было когда, Серёга! Это было тогда, когда я ещё не знал, что ты за фрукт. Есть по этому поводу такая мудрая пословица, и звучит она так: «Встречают по одёжке, а провожают по уму».
— И каков у меня ум?
— Ума - палата у тебя, Сергей! Кхе-хе-хе.
— Ха! Опять ты, Серафимыч, попал в десятку насчёт палат. Недавно был в больничной палате № 6, а сейчас живу в палате № 5! Уха-ха-ха!
— Самое главное, живи и не тужи, Серёга!
— И ты не падай духом, а падай брюхом, Серафимыч! Уха-ха-ха! Давай держи пять, чтобы встретиться опять… Уха-ха-ха! Ну, бывай, не забывай.
— Такого рязанского хлыща захочешь - не забудешь… Кхе-хе-хе.
На новогоднюю праздничную ёлку заглянула бродячая дворняга без клички и рода.
Сергей посмотрел на захудалую горемычную собаку и с иронией сказал: «Ты такой же бездомный, как и я!» Затем вытянул свою правую руку в сторону собаки и начал её подзывать к себе свистом со словами: «Ну, подойди ко мне, пёсик-барбосик», — топая к собаке с Василием Серафимовичем. Собака не подходила, а боязливо отбегала от них всё дальше и дальше в сторону улицы.
Сергей позвал:
— Дай, Джим, на счастье лапу мне,
Такую лапу не видал я сроду.
Давай с тобой полаем при луне
На тихую, бесшумную погоду.
Дай, Джим, на счастье лапу мне.
Пожалуйста, голубчик, не лижись.
Пойми со мной хоть самое простое.
Ведь ты не знаешь, что такое жизнь,
Не знаешь ты, что жить на свете стоит.
Хозяин твой и мил и знаменит,
И у него гостей бывает в доме много,
И каждый, улыбаясь, норовит
Тебя по шерсти бархатной потрогать.
Ты по-собачьи дьявольски красив,
С такою милою доверчивой приятцей.
И, никого ни капли не спросив,
Как пьяный друг, ты лезешь целоваться.
Мой милый Джим, среди твоих гостей
Так много всяких и невсяких было.
Но та, что всех безмолвней и грустней,
Сюда случайно вдруг не заходила?
Она придет, даю тебе поруку.
И без меня, в ее уставясь взгляд,
Ты за меня лизни ей нежно руку
За все, в чем был и не был виноват.
Они плелись за ней по заснеженной ночной улице, на которой не было ни одной души, как будто город вымер. И только двое пьяных шатающихся мужчин со стихами бодро ковыляли за бродячей собакой.
Собака убежала в ночную тьму. Сергей и Серафимыч оказались нежданно-негаданно у центрального входа гостиницы «Англетер».
— Дальше провожать меня не надо. Я не красна девица! Дорогу я хорошо знаю, не заблужусь…
Они разошлись, как корабли на реке Неве. Каждый пошёл своей проторенной дорогой.
Сергей ломился в закрытую входную дверь гостиницы и ругался. Со стороны он был похож на Юлия Цезаря, который мог одновременно слушать, писать и говорить, и на которого Сергей сильно походил в эту минуту. Он одновременно звонил, нажимая на кнопку звонка, стучал непрерывно своей ногой по двери и ругался бранными словами - большими и малыми, петровскими, морскими и казачьими загибами.
Грозился всех уволить, а затем всех перебить, если ему не откроют входную дверь. Он так орал, что разбудил всех постояльцев гостиницы и всех жильцов домов вокруг. Шаляпин позавидовал бы, когда он рявкнул басом своей лужёной глоткой: «Отворяй, собака!…»
Василий Серафимович хорошо всё это видел и слышал:
— Кхе-хе-хе, сейчас этому рязанскому пижону в шапке точно дадут по шее и другим частям тела. У коменданта Назарова Василия Михайловича не забалуешь… У него крутой нрав, и он за лишним
словом в карман не полезет. Возможно, он тоже не спит: любитель в карты порезаться на интерес и водочки хорошей попить – у него губа не дура.
Василий Серафимович зашёл к себе в кочегарку, сел на лавочку, улыбнулся про себя и подумал: "А всё-таки Сергей оставил о себе светлый и тёплый след в его душе".
Продолжение следует.