Вечер пах типографской краской и остывшим кофе. Мы сидели в полупустом кафе, склонившись над стопкой глянцевых каталогов со свадебными платьями. Я водила пальцем по фотографиям моделей в пышных юбках, а мой жених, Андрей, с серьезным видом изучал меню десертов. До нашей свадьбы оставалось два месяца, и эти вечера, наполненные приятными хлопотами, были похожи на тихую, счастливую прелюдию к нашей будущей жизни.
— Может, вот это? — я ткнула пальцем в фотографию элегантного платья цвета слоновой кости. — Классика. Ничего лишнего.
— Красиво, — кивнул он, не отрываясь от раздела «Чизкейки». — Тебе пойдет. Слушай, Алин, я тут поговорить хотел.
Я оторвалась от каталога. Его тон был слишком серьезным для обсуждения десертов.
— Что-то случилось?
— Нет, все в порядке, — он отодвинул меню в сторону и накрыл мою руку своей. Его ладонь была прохладной. — Просто… пока мы не окунулись во всю эту свадебную суету с головой, я думаю, нам нужно решить один важный, взрослый вопрос.
Я напряглась, пытаясь угадать, о чем пойдет речь.
— Я думаю, нам стоит заключить брачный договор.
Я опешила. Брачный договор. Это слово в моей картине мира ассоциировалось с олигархами, голливудскими звездами, с миром, где любовь измеряется количеством нулей на банковском счете. Мы же были обычными людьми. Я — юрист в небольшой фирме, он — менеджер по продажам.
— Договор? — переспросила я. — Зачем? Нам же делить нечего.
— Ну почему же, — он мягко улыбнулся. — У меня есть машина, кое-какие накопления. У тебя — твоя квартира. Я просто хочу, чтобы все было честно. Чтобы мы оба чувствовали себя защищенными. Это же просто формальность, Алин. Признак цивилизованных отношений.
Я смотрела на его серьезное, честное лицо, и мне стало немного стыдно за свою первую реакцию. Он был прав. В моем юридическом мире такие договоры были нормой. Это было разумно. Прагматично.
— Хорошо, — кивнула я. — Ты прав. Давай заключим.
Разговор состоялся через неделю, в воскресенье, у нас дома. Мы сидели на кухне. За окном шел дождь. Андрей принес из своей сумки распечатанный на нескольких листах проект договора. Он сказал, что консультировался со своим другом-юристом.
— Тут все стандартно, — говорил он, раскладывая листы на столе. — Все, что нажито в браке, — общее. Все, что было до, — личное. Моя машина остается моей. Твои накопления — твоими.
Я читала пункты, и все действительно выглядело разумно и справедливо. Я уже почти расслабилась, готовая подписать все не глядя. Но потом я дошла до пункта 4. «Недвижимое имущество».
«Квартира по адресу [...], принадлежащая на данный момент гражданке Соколовой А.В., после заключения брака признается совместной собственностью супругов», — гласил сухой, бездушный текст.
Я перечитала эту фразу. Потом еще раз. Воздух в легких будто закончился.
— Что это? — спросила я, и мой голос прозвучал так тихо, что я сама его едва узнала.
Андрей поднял на меня глаза. В них не было ни капли смущения. Только спокойная, деловая уверенность.
— Это? Это пункт про квартиру.
— Я вижу, что про квартиру, — я отодвинула от себя бумаги. — Я не понимаю, почему он здесь. Эта квартира — моя. Я купила ее за пять лет до встречи с тобой. Это моя добрачная собственность.
— Была твоей, — мягко поправил он. — А теперь мы — семья. И она должна стать нашей. Общей.
Я смотрела на него, и не узнавала. Куда делся тот нежный, заботливый мужчина, который еще вчера боялся, что я простужусь под дождем? Передо мной сидел холодный, расчетливый делец, обсуждающий условия сделки.
— Но… это же несправедливо, — прошептала я. — Почему я должна делиться тем, что заработала сама, своим трудом?
— А то, что я переезжаю к тебе, оставляя свою съемную квартиру, — это справедливо? — он начал заводиться. — То, что я буду вкладывать свою зарплату в ремонт и обустройство этого дома, — это справедливо? А если мы, не дай бог, разведемся через пять лет? Я что, должен буду уйти с одним чемоданом?
Он говорил, и я понимала, что этот разговор он прокручивал в голове не один раз. Это была его заготовленная, выстраданная позиция.
— Я не могу, Андрей, — сказала я, чувствуя, как по щекам текут слезы. — Эта квартира — это не просто стены. Это… это моя безопасность. Моя единственная опора.
Он встал, и его лицо стало жестким.
— Значит, так, да? — он скрестил руки на груди. — Ты мне не доверяешь. Ты заранее готовишься к разводу.
— Я просто хочу защитить себя!
— От кого? От меня? От своего будущего мужа? — он рассмеялся горьким, злым смехом. — Отлично. Тогда слушай сюда.
Он подошел ко мне вплотную и посмотрел на меня сверху вниз. Его глаза были холодными, как лед.
— Я люблю тебя. И я хочу на тебе жениться. Но я не буду жить в чужом доме. На птичьих правах. Я не буду мужем-приживалой.
Он сделал паузу, чеканя каждое слово.
— «Я не буду подписывать добрачный договор, пока ты не впишешь туда свою квартиру», — нагло сказал муж. — Или так, или никак. Выбирай.
Он развернулся и ушел в комнату, оставив меня одну наедине с этими чудовищными словами и пачкой бумаг на столе. Я смотрела на них, на этот «цивилизованный» договор, и понимала, что это не просто бумага. Это был тест. Тест на то, что для него важнее — я или мои квадратные метры. И я, кажется, только что его провалила.
Следующие дни превратились в тихую, изматывающую войну. Мы жили в одной квартире, спали в одной постели, но между нами выросла невидимая ледяная стена. Игорь больше не пытался меня обнимать, не целовал на прощание, уходя на работу. Мы разговаривали только по необходимости: «Передай, пожалуйста, соль», «Тебе оставить ужин?». Он стал гостем в моем доме, вежливым и отстраненным. А я — хозяйкой отеля, которая молча выполняет свои функции.
Романтика медового месяца испарилась, уступив место гнетущему напряжению. Каждый звук — поворот ключа в замке, его тяжелые шаги в коридоре — заставлял меня внутренне сжиматься. Я видела, что он страдает. Он ходил по квартире, как чужой, с выражением затаенной обиды на лице. Но я не могла уступить. Это было бы предательством по отношению к себе, к той девушке, которая по ночам разгружала коробки и ела лапшу быстрого приготовления, чтобы скопить на эту квартиру.
Развязка наступила через неделю, в субботу. Утром, пока я готовила завтрак, Игорю позвонила его мама. Я слышала обрывки его разговора — он говорил бодро, даже слишком бодро, рассказывая, как они «прекрасно устроились в новой квартире». Когда он закончил, он подошел ко мне.
— Мама хочет приехать в гости на следующие выходные, — сказал он, не глядя на меня. — Посмотреть, как мы живем.
— Хорошо, — ровно ответила я. — Пусть приезжает.
Он, кажется, удивился моему спокойствию.
— Я вот что подумал, — продолжил он с напускной небрежностью. — Может, мы к ее приезду хоть шторы в гостиной поменяем? А то эти… какие-то не очень. И кресло это старое…
Я замерла с ножом в руке. Я поняла, что он делает. Он не мог получить квартиру юридически, поэтому решил завоевывать ее по частям. Менять мои вещи, мои шторы, мое кресло. Медленно, но верно превращать мою крепость в свою территорию.
— Тебе не нравятся мои шторы? — спросила я тихо.
— Дело не в том, что не нравятся, — он начал раздражаться. — Просто они… твои. Я хочу, чтобы в этом доме было хоть что-то, что мы выбрали вместе. Чтобы моя мать, когда приедет, увидела, что это наш дом, а не то место, куда я просто переехал жить к жене!
И тут его прорвало. Он говорил долго, сбивчиво, и с каждым словом я понимала его все лучше. Я видела перед собой не захватчика, а несчастного, растерянного мужчину. Мужчину, который, переехав ко мне, потерял почву под ногами.
— Я чувствую себя гостем, Алена! — выкрикнул он, и в его голосе было столько боли, что мое сердце дрогнуло. — Я живу в твоем мире, по твоим правилам. Все в этой квартире кричит о тебе, о твоей прошлой жизни. Я благодарен тебе за то, что ты меня пустила, но я не хочу быть просто гостем! Я хочу быть мужем! Хозяином! Я хочу приходить домой, а не в твой личный, идеально обустроенный музей!
Он замолчал, тяжело дыша. Он стоял посреди моей кухни, раздавленный и уязвимый. И я впервые увидела его не как угрозу, а как человека, которому так же страшно, как и мне.
— А я боюсь, что «наше» сотрет «мое», — сказала я тихо, и по моим щекам покатились слезы, которых я не могла сдержать всю эту неделю. — Я боюсь, что, отдав тебе часть квартиры, я отдам часть себя. Ту часть, которая боролась, которая добивалась. Я боюсь раствориться. Понимаешь?
Он подошел и осторожно вытер слезы с моих щек.
— Понимаю, — прошептал он. — Прости меня. Я был неправ. Я не должен был требовать. Я просто… испугался.
Мы долго сидели на кухне, обнявшись, как два человека, выживших после кораблекрушения. Мы говорили. Впервые по-настоящему. О его страхах и о моих. О его желании быть хозяином и о моем праве быть личностью.
И мы нашли выход. Не идеальный, но наш.
На следующий день мы вместе поехали в строительный магазин. Мы купили краску совершенно нового, неожиданного цвета — глубокого, оливкового. Мы купили новые шторы, тяжелые, бархатные. Весь вечер мы, смеясь и пачкаясь, красили стены в гостиной. Мы двигали мебель, спорили, куда повесить картину. Игорь принес свои инструменты и сам повесил новую полку для своих книг.
[Изображение пары, счастливо красящей комнату вместе]
Квартира преображалась. Она переставала быть «моей». Она становилась «нашей». Не юридически. А по сути.
Когда в следующие выходные приехала его мама, она вошла в обновленную гостиную и ахнула.
— Ого! Как вы тут все поменяли! Как красиво! Сразу видно — мужская рука появилась!
Игорь улыбнулся и, обняв меня за плечи, сказал:
— Нет, мама. Это не мужская и не женская. Это наша рука.
Я посмотрела на него, и в его глазах больше не было обиды. Только любовь и уверенность. Я знала, что впереди у нас еще будет много трудностей. Но я также знала, что в тот вечер, с валиками и краской в руках, мы начали строить нечто гораздо более важное, чем просто общий быт. Мы начали строить настоящую семью. В стенах моего дома, который, наконец, стал нашим общим.