Однажды я проснулась и поняла, что не помню, когда смеялась в последний раз. По-настоящему. Так, чтобы изнутри, до слез, до боли в животе. Чтобы воздух свистел в легких, а мир на секунду расплывался в радужном мареве.
Это открытие не было громом среди ясного неба. Оно подкралось тихо, как туман осенним утром, и осело тяжелым грузом где-то в районе солнечного сплетения. Я стала вспоминать.
Вчера. Коллега рассказала смешную историю. Все хохотали. Я видела, как растягиваются их рты, слышала раскатистые звуки. Мои губы сами собой изогнулись в привычную улыбку. Я даже издала какой-то звук, похожий на смех. Но внутри была тишина. Полная, оглушительная тишина. Как в квартире, откуда вынесли все стены, оставив только голые, гулкие балки.
А позавчера? Муж показал смешной ролик с котиком. Он заливался, его глаза блестели. Я прижалась к нему и сказала: «Как мило!». И снова эта улыбка-маска, этот автоматический, отрепетированный жест. Ни одна мышца души не дрогнула.
Я разучилась смеяться. И самое страшное — никто не заметил.
Никто не спросил: «С тобой все в порядке? Ты как-то не так смеешься». Никто не посмотрел с тревогой и не уловил фальши в моем, когда-то таком заразительном, хохоте.
Я стала экспериментировать. Проверять, когда же они увидят.
За ужином я просто молча улыбалась на шутки мужа. Он продолжал есть, рассказывать о работе. Он видел улыбку — и этого было достаточно. Его мир был в порядке.
На девичнике подруги делились пикантными подробностями своей жизни. Все визжали от восторга. Я качала головой, прикрывала рот рукой, изображая смущенный смех. «Ой, девчонки, что вы!» — говорила я, и все верили. Все видели лишь оболочку, яркую упаковку, за которой пустота.
Я кричала беззвучно. Я падала в лифте, который несется вниз, а они все видели меня стоящей ровно и спокойно, с гладким макияжем и уложенными волосами.
А когда-то все было иначе. Мой смех был моей визитной карточкой. Мне говорили: «Твой смех — как салют, он заражает всех вокруг». Я смеялась над всем: над дурацкой ситуацией в метро, над своей неуклюжестью, над шутками из старых комедий. Смех был дыханием. Он был доказательством того, что я жива и чувствую.
Куда он делся? Его по капле выпила рутина. Он был задавлен грузом ответственности: ипотека, дедлайны, планы, обязательства. Его съела тревога за будущее, за родителей, за мир, который сходит с ума. Он был похоронен под тоннами невысказанных обид и мелких разочарований, которые копились годами, как пыль на антресолях.
Я стала удобной. Предсказуемой. Правильной. Я перестала плакать, потому что «взрослые так не делают». А потом незаметно перестала и смеяться. Потому что, видимо, если запрещаешь себе одну гамму чувств, закрываешь и все остальные. Душа не включает-выключает клапаны по отдельности. Она либо живет полной грудью, либо медленно закрывается, как раковина.
И вот я сижу одна в тишине своей идеальной гостиной. По телевизору идет комедия. Актеры смешно кривляются. И я понимаю, что хочу заплакать. Не от грусти. От бессилия. От того, что где-то во мне живет девочка, которая хочет заливисто хохотать, глядя на закат, или корчить рожицы себе в зеркало просто так. А я не могу ее выпустить. Я забыла пароль.
Может, это и есть взросление? Не седина в висках и не умение платить налоги, а тихая смерть твоего самого звонкого смеха при полном молчании окружающих.
Но сегодня, писав эти строки, я сделала одно открытие. Я плачу. По щекам текут соленые, горячие, настоящие слезы. И это — чувство. Острое, живое, болезненное.
Я разучилась смеяться. Но я еще не разучилась чувствовать. И, может быть, это моя отправная точка. Мой тихий, отчаянный крик, который, возможно, услышу в первую очередь я сама. И однажды, пройдя через эти слезы, я снова научусь смеяться. Уже по-настоящему. Для себя. А не для того, чтобы кто-то наконец заметил.