Иногда самый страшный соперник — это не другая женщина, а идея, которая съедает твоего мужа изнутри.
Алексей закрыл дверь квартиры с тихим щелчком, который в тишине ночи прозвучал как выстрел. Катя не спала. Она лежала на спине и смотрела в потолок, слушая привычный ритуал: глухой стук портфеля на пол, шуршание куртки, вешаемой на стул, тяжелые шаги по коридору. Пахло не им, не его кожей, а чужим — остывшим уличным воздухом и тоской офисного света.
Он вошел в спальню, тенью скользнув в темноте.
— Ты не спишь? — его голос был хриплым от усталости, пустым.
— Ждала, — тихо ответила Катя.
Он разделась, не глядя на нее, и рухнул на свою сторону кровати. Пружины жалобно вздохнули. Он лег спиной, между ними зияла пропасть шириной в холодную простыню. Катя повернулась на бок, наблюдая за его профилем, резким в лунном свете, который пробивался сквозь щель в шторах. Он уже не здесь. Его тело здесь, изможденное и тяжелое, но сам он уже там, в мире цифр, стратегий и бесконечных переговоров.
Она медленно, почти не дыша, протянула руку и коснулась его плеча. Кожа была прохладной. Он вздрогнул, как от внезапной боли.
— Что? — его голос был обрывистым, обороняющимся.
— Ничего. Просто хотела прикоснуться.
Он не ответил. Не повернулся. Его дыхание выровнялось, стало искусственно ровным, выдавленным. Он притворялся спящим. Это было хуже, чем если бы он просто оттолкнул ее. Это было молчаливое отрицание ее самого права на него.
Катя убрала руку. В горле встал горячий, невыплаканный ком. Она чувствовала себя вором, крадущим пять минут у своей же семьи. У его настоящей семьи — у этого ребенка, которого он вынашивал годами, бизнеса с названием «Дело всей жизни».
На следующее утро за завтраком царило то же гробовое молчание. Он уткнулся в телефон, пальцы летали по экрану. Катя пила кофе, глотая вместе с горечью напитка обиду.
— Алеша.
— Мм?
— Мы сегодня хоть поужинаем вместе? Как люди?
— Сегодня не могу. Очень важный телефонный разговор с людьми, которые вкладывают деньги, в семь. Сам понимаешь.
«Сам понимаешь». Это было его заклинание, его железный аргумент. Она вдруг представила, как этот человек с деньгами, невидимый, вездесущий мучитель, сидит с ними за столом, ест с их тарелок и забирает себе все крохи ее мужа внимания.
— Я понимаю, — сказала она, и голос ее дрогнул. — Но я устала быть вдовой при живом муже.
Он поднял на нее глаза. В них она увидела не раскаяние, а раздражение. Раздражение человека, которого отвлекают от священнодействия.
— Катя, не начинай. Я же не на левом берегу пропадаю. Я для нас горю. Для нашего будущего.
— Какого будущего, Алексей? — ее голос сорвался. — Того, в котором мы будем старыми и богатыми, но абсолютно чужими друг другу? Я тебя сейчас не вижу. Ты исчезаешь.
Он резко встал, отодвинув стул.
— А что я должен делать? Бросить все? Сидеть с тобой и плести венки из ромашек? У меня на кону жизни тридцати человек! Ответственность!
— А я? — прошептала она. — Твоя жена? Я не вхожу в число этих тридцати? Моя жизнь не на кону?
Он уже надевал куртку, его лицо было искажено гримасой ярости и, как ей вдруг показалось, страха.
— Ты не понимаешь. Ты никогда не поймешь.
Хлопок дверью отозвался в квартире похоронным звонком.
В тот вечер он не пришел к ужину. Не позвонил. Катя сидела одна в темноте гостиной, и сквозь стену ей чудился призрачный образ: он сидит за своим столом, сгорбленный, с горящими лихорадочным блеском глазами, и шепчет что-то своим чертежам, своим планам. Его любовнице. Она ревновала к столу. К стопке бумаг. К мерцающему экрану компьютера.
Когда он вернулся далеко за полночь, она не стала притворяться спящей. Она сидела в кровати и смотрела на него. Он был измотан до предела, под глазами — фиолетовые тени.
— Поговори со мной, — попросила она. Не требовала. Просила.
Он остановился посреди комнаты, словно не в силах сделать еще шаг.
— О чем?
— О том, что ты чувствуешь. Не о работе. О себе.
Он молчал, глядя в пол. Потом подошел и сел на край кровати, спиной к ней. Его плечи обвисли.
— Я устал, Кать. Я тону. Каждый день — это бой. А ты… ты ждешь меня на берегу, и твои упреки — это еще один груз, который тянет меня ко дну.
Она снова коснулась его спины. На этот раз он не вздрогнул. Его мышцы были каменными от напряжения. Она медленно провела ладонью по его лопаткам, чувствуя, как под тонкой тканью пижамы скрывается целый мир боли и усталости. Это был не любовный жест. Это была попытка достучаться. Попытка спасти.
Он не ответил на прикосновение. Не обернулся. Через несколько минут его дыхание стало глубоким и прерывистым. Он заснул сидя, побежденный не ею, а своей же собственной одержимостью.
Катя осторожно помогла ему лечь, накрыла одеялом. Он был здесь. Плоть и кровь. Но его сны принадлежали не ей. Она лежала и смотрела, как подергиваются его веки, и думала, какие битвы он сейчас проигрывает или выигрывает в своем внутреннем мире, куда ей не было хода.
Она проиграла. Его любовница оказалась сильнее. Она не требовала ужинов, не плакала по ночам. Она просто была. Вечной, ненасытной, самой важной.
А как быть вам, если дело жизни вашего партнера медленно становится делом вашей смерти?