Взгляд на художника, который вернул средневековье в эпоху пара и прогресса
В эпоху, когда паровые машины гремели, фабрики дымили, а наука отвоёвывала у веры всё новые позиции, в сердце Викторианской Англии жил человек, чьи кисть и перо вели зрителя не в будущее, а в прошлое — в мир рыцарей, граалей и волшебниц. Его звали сэр Эдвард Ко́ли Бёрн-Джонс (1833–1898), и он стал не просто художником, а архитектором мечты — той самой мечты, которую промышленный век пытался стереть с лица земли.
От богослова-к создателю мифов
Родившись в Бирмингеме в семье скромного рамщика, Бёрн-Джонс с детства тяготел к духовному. Он поступил в Оксфорд, чтобы стать священником, но судьба распорядилась иначе. В 1853 году он встретил Уильяма Морриса — того самого, чьё имя навсегда связано с движением «Искусство и ремёсла». Под впечатлением от картин прерафаэлитов, особенно Данте Габриэля Россетти, оба юноши бросили теологию ради живописи. Это решение стало поворотным не только для их жизней, но и для всей британской культуры.
Бёрн-Джонс никогда не был официальным членом братства прерафаэлитов, но дух их — стремление к чистоте, искренности и возврату к до-ренессансной эстетике — пронизывал каждую его работу. Он не просто рисовал — он воссоздавал священные миры, где красота была формой молитвы.
Средневековье как спасение
В 22 года Бёрн-Джонс открыл для себя «Смерть Артура» Томаса Мэлори — и эта книга стала его духовным компасом на всю жизнь. В отличие от многих современников, потерявших веру в Бога, он сохранил веру в христианские добродетели, высшую любовь и благородство духа. Его картины — не просто иллюстрации к легендам, а медитации на вечные темы: искушение, жертвенность, чистота, падение и искупление.
Он писал: «Поразительно, но история о Святом Граале всегда была в моих мыслях… Есть ли в мире что-нибудь столь же прекрасное? » — и именно в этом вопросе заключалась суть его искусства: красота как путь к истине.
Между Россетти и Моррисом: искусство как общее дело
Бёрн-Джонс не был одиночкой. Он входил в тесный круг единомышленников, где искусство становилось образом жизни. С Моррисом он основал мастерскую Morris, Marshall, Faulkner & Co. (позже — Morris & Co.), создавая не только картины, но и витражи, шпалеры, мозаики, керамику и книжные иллюстрации. Для Бёрн-Джонса не существовало границы между «высоким» и «прикладным» искусством — всё, что несёт красоту, достойно уважения.
Его витражи до сих пор украшают английские церкви, а шпалеры с изображениями «Пира любви» или «Золотой лестницы» стали символами эстетического движения. Он верил: окружающая среда формирует душу, и потому каждая деталь интерьера должна быть прекрасной.
Скандалы, страсти и внутренняя борьба
Но за возвышенной эстетикой скрывалась сложная, порой мучительная личная жизнь. В 1870-е годы Бёрн-Джонс пережил страстный роман с Марией Замбако, греческой натурщицей и скульптором. Их связь закончилась трагически: Мария попыталась покончить с собой, бросившись в канал Регента. Этот скандал едва не разрушил его репутацию и на время отстранил от публичной жизни.
Тем не менее, его жена Джорджиана Макдональд — талантливая художница и подруга Джордж Элиот — осталась с ним. Их брак, несмотря на испытания, выдержал. Более того, Джорджи стала связующим звеном между двумя великими мужчинами — Бёрн-Джонсом и Моррисом, чья жена, в свою очередь, была влюблена в Россетти. В этом сложном переплетении чувств и верности рождалась новая этика любви — не викторианская, а почти артуровская: сложная, но честная.
Признание и наследие
Хотя Бёрн-Джонс долгое время избегал Королевской академии (в 1893 году даже отказался от звания её ассоциированного члена), мир всё же признал его гением. В 1884 году за картину «Король Кофетуа и нищенка» он получил Орден Почётного легиона, а в 1894-м — титул баронета. Его выставка в Новой галерее Лондона (1892–1893) стала триумфом.
Но главное наследие Бёрн-Джонса — это возвращение мифа в современность. Он показал, что даже в эпоху железных дорог и телеграфа можно жить в мире, где любовь спасает, рыцарь защищает слабых, а Грааль — не легенда, а символ внутреннего поиска.
Эхо в будущем
Его влияние простиралось далеко за пределы XIX века. Обри Бёрдсли, Густав Климт, Сальвадор Дали, а позже — иллюстраторы фэнтези вроде Алан Ли и Джона Хоу — все они вдохновлялись его визионерским стилем. Бёрн-Джонс стал мостом между средневековьем и модернизмом, между верой и искусством, между мечтой и реальностью.