Пахнет воском и розовой водой. Тяжёлая портьера чуть дышит, и от этого комната кажется живой. София Луиза стоит у окна, ладонью касаясь холодного стекла, будто проверяет, сколько в этой ночи правды.
Дверь открывают слишком мягко. Внутрь входит тишина со слугой, поднос, кубок, миндаль, перо в чернильнице. Всё готово, как в театре перед первым звонком. Роли давно выучены, аплодисменты никому не положены.
Она — молодая королева Пруссии, София Луиза из Мекленбурга. Брак заключён для укрепления династии — это факт, о котором шепчут даже свечи. По версии придворных советов, её род славится «надёжной плодовитостью», и эта формула звучит как государственная арифметика.
К этой ночи вели не чувства, а вычисления. Письма, переговоры, фамильные списки, портреты в овалах. Её учили, как правильно смотреть, как правильно молчать, как правильно улыбаться в нужный момент. Выбор был из глаголов без первого лица.
Ей говорили: не спорь, и будет легче. Она кивала — не в согласии, в надежде на случайный сквозняк судьбы. На венце металл показался особенно тяжёлым, и она впервые подумала, что короны не кладут, а прислоняют — как к стене щит.
Шаги. Король появляется без тени. Аромат духов и ладана, как след дневной службы. Он оценивает комнату и её взглядом собственника, который привык мерить зал не в шагах, а в послушании.
— Вам удобно, сир
— Мне должно быть удобно государству
— А мне
— Вам — быть спокойной
Слово спокойной закрывает замок изнутри. Слуга исчезает, свечи трещат, будто записывают каждую паузу. Она остаётся с мужчиной, который привык путать необходимость и нежность.
По версии камер-юнкера, первые недели двора превращаются в расписание. Визиты — по часам. Прогулки — по спискам. Письма домой — через секретаря. Лекари говорят мягко, но твёрдо: покой полезнее света. Один за другим снимают с неё привычки, как шпильки из причёски.
Она ищет в нём человека. Замечает мятую складку на рукаве, слишком горячую ладонь, короткий вдох перед словами. Это мелочи, но в мелочах живут живые. Она держит эту мысль осторожно, как свечу на ветру.
— Вы боитесь, сир
— Короли меняются, короны — нет
— А женщины
— Женщины — надежда корон
Ставки растут без крика. Фрейлины шепчут: будьте мудры, Ваше Величество, двор любит тишину. Тишина становится новой грамматикой, в которой любая просьба звучит как нарушенная клятва.
Её путь к этой двери был застелен комплиментами. Её называли красавицей, венерой, удачей для династии. Она улыбалась, как учили, и вдруг заметила, что улыбка — это тоже форма клятвы. Клятва, данная всем и никому.
Сейчас улыбка больше не нужна. Нужна механика надежды. Нужны правильные часы, правильные травы, правильное дыхание. Лекари превратят чудо в инструкцию, инструкцию — в отчёт, отчёт — в приговор, если чудо задержится.
— Дайте мне воздух
— Вам дают всё необходимое
— Воздух — это не всё
Он не отвечает. Это молчание не холодно — оно пусто. Пустота опаснее холода: она не даёт точки опоры.
Цена приходит на цыпочках. Сначала пропадают быстрые шаги по коридору — для приличия велено ходить медленно. Потом убирают лошадей — седло вредно для нежного здоровья. Потом сокращают письма — чувства, мол, утомляют. И в каждом «для вашего блага» слышится чужое «для нашего покоя».
Одиночество укладывают в распорядок. Утренний чай — без бесед. Полуденная молитва — без вопросов. Вечерняя музыка — без танцев. Она учится существовать как музейный экспонат, на который смотрят только днём.
По версии мемуарной записки фрейлины, София Луиза пыталась писать. Несколько строк, аккуратный почерк, слишком ровные буквы: я научусь любить свой долг. Чернила легли бледно, будто сама бумага сомневалась.
Ирония судьбы проста и жестока. Государству нужен наследник, но дитя не вызывает приказом. Можно рассчитать трапезы и часы, нельзя рассчитать дыхание жизни. Он будет делать вид, что управляет будущим. Она — что не слышит, как прошлое вынимают из её кармана вместе с носовым платком.
Эта ночь заканчивается без аплодисментов. На столе остаётся несдвинутый миндаль, непочатое вино и тяжёлое перо, годное лишь для вида. Она гасит одну свечу пальцами и втягивает воздух, как перед прыжком в воду. Мир не стал ближе, но стал честнее.
Она должна была родить государству. Государство не родилось в ней — оно поселилось вокруг, как воздух, которым нельзя не дышать. И всё же, стоя у окна, она находит единственный уцелевший глагол: жить. Жить так, чтобы хотя бы внутри себя не говорить шёпотом.