«Фронтовистика» и «шагистика», «солдатская муштра,»—всё это давно осмеяно тем большинством умственно-ограниченных людей, которые составляют внекультурную часть общества, либерально-интеллигентскую. По слабости мозгов, отвергая всё трудное, как не нужное, отрицая даже такие вечные установления, как религия и государство,—нигилисты этого типа, конечно, отрицают и войну и всякую подготовку к войне.
"Тела всегда мертвы; военное воспитание, как всякое, относится к таинственному, оживляющему тела началу, которое в армии должно быть объединено как бы в одну собирательную душу, в одну волю, в один неудержимый порыв".
"И студентов, и пастушков обрабатывают на интеллигентский манер так, чтобы они ничего не знали хорошо и всё знали бы плохо".
26 июля 1911г.
Не знаю, как пройдёт первый всероссийский парад потешных войск, но кажется, блестяще.
Мне довелось на днях быть на репетиции маленькой части потешной армии—на царскосельском смотре. В присутствии военного министра лихо маршировали, ломали фронт, производили ружейные приёмы малыши и подростки разных школ и приютов, и проделывали всё это с удивительным, на мой глаз, военным щегольством.
Я помню ещё хорошие времена нашей армии—до введения воинской повинности, когда солдатская муштровка была не чета теперешней. Я помню смотры армейского полка в глухом уездном городке лет 40 назад. Я помню армейских капитанов и майоров, влюблённых в строй и фронт и доводивших обучение солдат до поразительного совершенства. Впоследствии только в балете приходилось видеть такую же стройную маршировку, такой автоматизм часовых движений. Даже на Высочайших парадах в Петербурге, на Зимней площадке, уже редко встречалась прежняя роскошь строя.
И вот только теперь, на репетиции царскосельских потешных, мне почудилось, что мы вновь накануне хорошей военной эпохи. Вот моё основное впечатление: с этого момента, т.е. уже с достигнутой степени строевой подготовки, потешное движение становится серьёзным делом.
Как многие серьёзные государственные замыслы, это движение может довольно быстро осесть, свестись на нет, слишком уж мало у нас упорства, железной страсти Англичан и Немцев заканчивать всё, что они начинают. Мы обыкновенно бросаем почти всякое дело на полдороги, и оттого нам приходится сто раз возвращаться всё к тем же нерешённым задачам. Хорошо зная эту нашу злосчастную черту, я вовсе не уверен в блестящем будущем потешного движения; но я уверен в том, что если бы хватило характера довести дело до конца, то тут мы имели бы учреждение великой важности—и школу государственного воспитания народа.
«Фронтовистика» и «шагистика», «солдатская муштра,»—всё это давно осмеяно тем большинством умственно-ограниченных людей, которые составляют внекультурную часть общества, либерально-интеллигентскую. По слабости мозгов, отвергая всё трудное, как не нужное, отрицая даже такие вечные установления, как религия и государство,—нигилисты этого типа, конечно, отрицают и войну и всякую подготовку к войне. В особенности же им противна военная дисциплина,—не только практика, но и теория солдатского строя.
Ещё армию—в виде милиции,—они, скрепя сердце терпят; но им ненавистно военное обучение армии, ненавистно воспитание солдата, приучение его к потребности повиноваться. А между тем, в этой потребности повиноваться—всё. На ней держится организованность человеческих обществ и накопление опыта, дающего прогресс.
Люди, сами дезорганизованные нравственно, особенно кричат против шагистики, осмеивают военный строй, но ведь этот строй касается не тел только, а главное—душ. Тела всегда мертвы; военное воспитание, как всякое, относится к таинственному, оживляющему тела началу, которое в армии должно быть объединено как бы в одну собирательную душу, в одну волю, в один неудержимый порыв.
Чрезвычайно любопытно видеть, как маленькие солдатики заинтересованы потешным строем. Решительно нет другого занятия взрослых, которое было бы подхвачено детворой с таким восхищением и с такой потребностью воспроизвести его во всех подробностях.
Пацифисты, проповедники вечного мира, могут сколько им угодно рассуждать и поучать человечество,—но война оказывается наиболее прирождённым занятием человеческого рода, если оценить, с каким вниманием дети обоих полушарий провожают военные отряды и с какою страстью они играют в партизанскую войну. Почти все детские игры, как и у животных, суть военные игры, начиная с «пятнашек» и кончая футболом.
Овладеть этой прирождённой потребностью к борьбе, дисциплинировать её и сделать методической—в этом весь секрет разумного воспитания.
Несчастье нынешних европейских обществ в том, что они попали в управление слишком искусственных классов. Далёкие от природы, эти книжные классы навязывают и трудовому обществу свои изнеженные и безжизненные взгляды. Что касается о ненужности будто бы военной подготовки, самый выразительный протест заявляют наименее теоретизирующие люди, именно дети. Ещё когда-когда правительство удосужится, наконец, привести в исполнение мысль Государя о военном обучении в деревенских школах,—а десятки тысяч русских детей добровольно уже осуществляют эту мысль. Едва прошла по России весть, что предвидятся военно-гимнастические занятия в школах, как эти занятия начали сами собой создаваться вне школ.
Вот это обстоятельство в данном деле и самое радостное, и самое грустное. С одной стороны, если нужно чьё-нибудь, после Высочайшего, одобрение возникшему замыслу, то прежде всего одобрение со стороны детей; именно почва решает, всхоже ли семя и есть ли надежда на урожай. Детское поколение России восторженно одобрило потешный строй и, можно сказать, рванулось к нему навстречу. Однако, идея Государя Императора была не та, чтобы собирать добровольческие дружины из детей и подготовлять их через добровольческих же инструкторов.
Высочайшая идея предполагала военный строй и гимнастику как предметы обязательного обучения в сельских школах. До сих пор, несмотря на четырёхлетние разговоры, несмотря на ряд казённых комиссий, это дело не подвинулось почти ни на волос. Известная комиссия ген. Л.В.Леша (*от инфантерии) успела выработать программу, на днях утверждённую, пока лишь для внешкольных военно-потешных организаций, но русская школа официально остаётся ещё вне движения.
Отдельные деятели учебного ведомства... вводят в подведомственных им школах военный строй и гимнастику, но вводят частным образом, на началах крайне шатких. Сегодня дети учатся строю и гимнастике, а уйдёт из службы сочувствующий администратор—и всей затее конец. А ведь вначале речь шла о том, чтобы сделать военную подготовку общим и обязательным требованием русской школы.
Теперь, судя по газетным известиям, военно-потешный строй заведён в нескольких десятках мест в России и успел втянуть в себя чуть ли не десятки тысяч детворы. Для первого момента это очень много, но для второго момента уже недостаточно. Россия слишком огромна, чтобы удовлетвориться десятком школьных батальонов. В таком—слишком мизерном—виде это великое движение рискует остаться в стадии потехи, а не серьёзного дела.
Хотя комиссия ген. Л.В.Леша ссылалась на отсутствие учебной статистики, которой трудно добиться от подлежащих ведомств, но необходимая статистика в общих чертах давно уже обнародована. Как известно, министерство народного просвещения произвело 18 января этого года однодневную школьную перепись по примеру таких же переписей в 1880 и 1894 годах. Переписью этой не были захвачены профессиональные школы, частные училища 1 и 2 разрядов, 4-классные городские, воскресные и другие школы для взрослых, а с другой—вероисповедные еврейские и магометанские школы, но перепись всё-таки включила в себя около 98% начальных училищ.
В общем в России оказалось более ста тысяч начальных школ с более чем шестью миллионами учащихся (из них около ⅔—мальчики). Для военно-школьного обучения следует, мне кажется, отбросить школы на окраинах и ограничиться лишь коренной Россией. Подсчёт показывает в 60 губерниях Европейской России 89.252 училища с 3.314 тысячами мальчиков. Вот эти-то три с третью миллиона учащихся деревенских мальчиков и должны бы уже обучаться военному строю и гимнастике, если бы мысли Государя Императора не было оказано всевозможных либеральных противодействий.
Три с третью миллиона военно-воспитанных граждан! С сельскими школами азиатских владений, со школами городскими, средними и высшими, число обучающихся могло бы превзойти четыре миллиона, и эта цифра продолжала бы непрерывно расти.
Россия очень быстро идёт к всеобщей грамотности, к тому порядку, когда все детские поколения обязательно проходят хотя бы начальную школу. За 30 лет, протекшие между двумя учебными переписями, население России увеличилось всего на ⅗, а число народных школ увеличилось в 3½ раза,—другими словами, школы растут в шесть раз быстрее населения. (Здесь и далее выделено мной - Ред.).
С общей наклонностью, несколько суеверной, искать в учебнике спасения от всех бед,—Россия уже приближает свой просветительный бюджет к 100 миллионам рублей в год; вероятно, мы уже перевалили эту цифру, если счесть содержание всех школ Империи, до высших включительно.
Именно теперь, когда поворот назад немыслим, перед государством стоит роковой вопрос: чему учить народ?
Если предоставить это на произвол стихий, то школой непременно овладеют противообщественные элементы, и вместо просвещения получится духовное развращение народа. Государство не в одной России мучительно не совладало с этим вопросом. Даже в Германии, где, казалось бы, самая раса исторически дисциплинирована, результатом всеобщего начального образования явилось полчище в шесть миллионов граждан, заражённых разрушительным учением социализма.
У нас, где безграмотное население составляет подавляющее большинство,—во время смуты 1905 г. более 20 тысяч народных учителей оказались революционерами. Всё это помимо интересов национальной обороны заставляет крепко подумать: как поставить народную школу, чтобы она служила устроению государства, а не расстройству?
Мне кажется, милитаризация школы—это один из лучших способов застраховать её от измены государству. Способ этот не единственный, но один из наиболее могучих.
Как я уже писал не раз, громадное значение имела бы трудовая специализация народной школы, т.е. после грамотности обучение детей какому-нибудь производительному труду.
У нас в народных школах, как в гимназиях и университетах, всего усерднее налегают на «общее развитие» ученика, на сообщение ему всех верхушек образованности, минуя ствол и корни.
И студентов, и пастушков обрабатывают на интеллигентский манер так, чтобы они ничего не знали хорошо и всё знали бы плохо.
Если бы удалось свергнуть иго этого суеверия, если бы вернуться к здравому смыслу, обязывающему научить детей прежде всего зарабатывать честный хлеб, то облагорожение школы и через неё—народа, было бы уже существенно достигнуто.
Далее, если бы удалось очистить церковь от безверной и корыстной интеллигенции в рясах, то влияние благочестивых батюшек могло бы спасти и народную школу.
Наконец, если бы догадались по примеру немецких учителей милитаризировать состав учащих, то дух народной школы поднялся бы ещё выше.
У нас народные учителя освобождены от воинской повинности и в качестве ультра-штатских людей проповедуют в школах пренебрежение к армии.
Пора бы взять как раз обратную систему, пора бы требовать от народных учителей, кроме учебного ценза, ещё и военный—не меньше ефрейторского. Такие учителя явились бы не только наиболее желательными инструкторами военного строя и гимнастики в своих школах (за добавочное, конечно, вознаграждение), но и общее их воспитательное влияние на деревенскую молодёжь было бы совсем иное.
Я расспрашивал наиболее известных инструкторов потешных дружин — г. Луцкевича, полковника Назимова, поручика Малкочи и др. о бытовой стороне движения, о влиянии его на нравственность детей. Все без исключения инструкторы в один голос утверждают, что влияние военного строя и гимнастики в высшей степени благотворное.
Строй маленьких тел выравнивает и молодые души, выпрямляет их. Сутуловатые, косолапые, неуклюжие мальчишки очень быстро превращаются в умеющих держать себя, прямостоящих и бодро-глядящих мальчиков. Является элементарное искусство ходить, как следует, дышать, как следует, владеть корпусом и конечностями.
Но что чудеснее, является элементарное искусство смотреть на мир Божий с несколько более благородной точки зрения, чем у уличных мальчишек. Вчерашние хулиганы сегодня перестраивают каким-то образом дурную страсть свою к проделкам в героическое одушевление.
Упорно не подчиняющиеся никакой власти—ни родительской, ни дворницкой, ни полицейской,—уличные мальчуганы добровольно покоряются строевой дисциплине, и между ними довольно часто попадаются властные характеры, добивающиеся командования над товарищами.
Потешная дружина совершает переворот в миросозерцании народной молодёжи. То, что в её одичавшей жизни считалось хорошим, здесь объявляется дурным. Для многих впервые слышатся великие, забытые заветы предков, впервые звучат свойственные арийской расе, но растерянные понятия о долге, чести, самоотвержении, любви к Родине и верности Престолу. Впервые раскрывается понятие о национальной славе, об историческом величии России, о господстве русского племени в черте своей державы. Впервые маленькие полудикари знакомятся с именами богатырей, героев и полководцев, с великими походами и победами, создавшими империю. Маленький потешный не только проходит солдатскую науку с одушевлением детей, обучающихся играючи,—но вместе с превосходным солдатом в нём видимо растёт и превосходный гражданин.
Я не знаю, как сойдёт в четверг Высочайший смотр, — возможно, что страстное стремление превзойти себя заставит некоторых «переборщить», как говорят Малороссы. Живое присутствие священной Особы Царской тоже действует на многих, как появление воочию святого или мифологического существа,—не все в состоянии это выдержать спокойно. Возможна, следовательно, некоторая растерянность, относящаяся не к недостатку подготовки, а к необычности смотра. Наконец, следует принять в расчёт, до чего дети измучены тропической жарой этих дней, длинными переездами в третьем классе, многочисленными репетициями и пр. Вся эта измученность детей, я надеюсь, потонет в радости и гордости их дожить до такого дня...
Молодая Россия.
II
28 июля 1911г.
Потешное движение омолаживает Россию. Оно возвращает нас к колыбельным песням нашей Империи, к эпохе, «когда Россия молодая, в бореньях силы напрягая, мужала с гением Петра».
Потешное движение омолаживает Россию не тем только, что высылает на площади царских резиденций военно-организованные отряды молодёжи, а тем, что вместе с ними высылает и новые идеи, новые точки зрения в устаревший и затхлый мир образованного общества вообще и петербургских военных канцелярий в частности.
Крайне новая (у нас, по крайней мере) идея обучать всех детей военному строю невольно тянет за собою группу родственных ей, столь же свежих и ясных положений, например, о понижении призывного возраста, о милитаризации народных учителей и т.п. Потешное движение ещё тем омолаживает Россию, что в области центрально-важной, в области национальной обороны, оно борется с самой скверной болезнью общества, с своего рода «собачьей старостью», с чрезмерным засильем штатских, буржуазных склонностей, с возобладанием трусливого канцеляризма во всём.
Все мы, так называемые командующие классы, нравственно одряхлели, может быть потому, что одряхлели физически. Покинув свои разорённые мотовством прадедовские усадьбы, поместное дворянство вышло из постоянно омолаживающей его стихии—из живой природы, из кислородом насыщенной атмосферы, из непосредственной близости к живому и реальному труду народному, который невольно втягивал в себя, и как всякий труд, невольно освежал и омолаживал.
Сатирическая литература, начиная с Гоголя, оклеветала поместный класс, шаржируя одни лишь недостатки и замолчав достоинства дворянского быта.
Послушать Гоголя, помещики были сплошь бездельники и нравственные уроды. В действительности это было не так; вместе со значительным процентом лентяев и вырожденцев большинство помещиков (мелкопоместных) были вынуждаемы зорко следить за хозяйством, вставать рано, ездить самолично в поля, следить за пахотой и уборкой хлеба, обходить скотные дворы и т.п.
Подавляющее большинство помещиков всё-таки были фермеры, источник жизни которых бил из недр земли, а не из недр казначейской кассы. Поэтому старое наше дворянство было в общем гораздо моложе теперешнего, свежее, жизненнее, впечатлительнее, наконец умнее.
Старое дворянство физически было сильнее теперешнего, и столь же сильнее психически. Как простой народ от сохи высылал богатырей, трупы которых на полях битв изумляли очевидцев (см. «Записки Болотова» о Семилетней войне), так и деревенское дворянство тогдашнее высылало в армию и флот и в тогдашние канцелярии здоровых душой и телом, свежих, как природа, детей природы.
С тех пор, переселившись в город и проведя несколько поколений чрез душные многолетние школы, образованный слой наш значительно одряхлел, физически опустился и опустился духовно. Старческая рассудочность возобладала над решительностью, буржуазная трусость с её непротивлением злу превозмогла когда-то державное чувство молодого и во всём победоносного на земле счастья.
Канцелярия съела нашу народную славу, но что же такое канцелярия в её психологическом безсильи, как не собачья старость? Прослужив когда-то несколько лет в одной военной канцелярии, я убедился, что очень способные и свежие люди гибнут в ней, как сардинки в масле, все становятся мёртвыми и плоскими, консервируясь в общем казённом соку.
Малыши из недр народных, что сегодня кричат пискливыми голосами могучее «Здравия желаю!» Государю Императору, в самом деле, несут с собою элементы свежей жизни и свежей мысли.
В потешном движении особенно то дорого, что в нём угадано верное начало армии и верное начало государственности. Во всём великая вещь — взять верный тон, начать с естественного отправного пункта.
У нас и в армии, и в государственности часто берётся неверный тон, ибо начинают дело откуда-то с середины. Берут например, в солдаты уже сложившегося буржуа и затем, повозившись с ним несколько лет, выбрасывают его в ту же буржуазную среду. В результате получается армия из мужиковатых солдат с прочно установившимися мещанскими понятиями,—армия солдат, оказавшаяся способной уступить врагу.
Прежде этого не было и не могло быть, ибо солдатское воспитание начиналось с колыбели. Из крепостной деревни новобранец поступал в армию в значительной степени уже подготовленным к военной службе. Весь народ был подготовлен к ней строгою крепостною дисциплиной, наследственной привычкой повиноваться. Так был устроен тогда семейный, сословный и религиозный быт: государство брало каждого нового человека в начале жизни в систему героического воспитания.
В лице отца своего ребёнок встречал самодержца, существо священное, которому обязан был повиноваться не только за страх, а и за совесть.
В лице помещика тот же подросток видел представителя государственной, т.е. всенародной власти.
Попав в армию, новобранец не встречал морально ничего нового,—он являлся в смысле внутреннего строя души существом настроенным, вполне законченною единицей массы.
Одним словом, в крепостное время новобранец являлся из деревни уже воспитанным, что касается военной дисциплины.
Отменив крепостное право, государство не заметило, что отменяет вместе с ним и естественную школу дисциплинарного воспитания.
Помещик перестал быть барином. Перестал быть прирождённым господином и офицер. Титул остался, но без реального содержания, и народ тотчас же это заметил. Вместе со свободой от потомственной дисциплины вошло в сознание соблазнительное начало равенства.
«Нынче нет господ, ныне все господа!» Этот немножко хамский взгляд пошатнул вместе с ложным барством и те истинные авторитеты, подчинение которым не должно прекращаться. Безсмысленная идея равенства расстроила авторитет родителей и старших, более культурных и более образованных людей. Постепенно в течение 50 лет в деревне исчезла близкая к народу воспитавшая его когда-то власть.
Нынешняя молодёжь не признаёт ни родителей, ни старших, и всего менее склонна подчиняться влиянию столь редких и жалких представителей породы «зубров», то бишь помещиков. Родители в деревне - это теперь не более, как «старые черти», их бьют по зубам, вот и всё. Нужно было много прирождённой порядочности народной, много исторической культуры, чтобы так долго выдержать отсутствие бытового воспитания, но через полстолетия проповеди равенства мы очень близки к анархии.
На смену древней и невозвратимой системы народного воспитания необходимо, наконец, ставить ряд других систем, согласованных с новыми условиями.
Необходимо вновь улавливать будущих граждан, если не с колыбели, то хоть в раннем детстве, в возрасте, волшебном по впечатлительности и пластичности духа. Мне кажется, военно-строевое обучение в школах отвечает этой задаче. Путём военно-школьных и потешных батальонов государство захватывает нарождающиеся поколения на корню и подчиняет их для них желанной достаточно строгой системе воспитания. Ну, конечно, школьный батальон это не прежняя патриархальная семья, насыщенная религиозностью и государственным культом. Дайте прежнюю семью—и явились бы ненужными многие сложные и хитрые установления,—может быть, не нужно было бы и военно-школьных организаций.
Но ведь патриархальной семьи теперь нельзя дать, она продукт отходящей, почти отшедшей цивилизации,—суррогаты же её дать ещё можно. Говорю: «ещё» можно, так как следует спешить с этим. Кто знает,—пройдут ещё три-четыре десятилетия, и спасать народ от анархии, может быть, будет поздно. Пока ещё люди не совсем не верят в государство, пока ещё верят в армию, но ведь может сложиться и так, что вера эта—как в латинских странах—отойдёт и у нас, и никакими силами вы её не вернете. Народ морально раскрошится, рассыплется, как иногда рассыпаются великие горы и хребты гор.
Потешное движение, может быть, омолодит народ и армию, вернув им отмирающие молодые инстинкты. Военное воспитание, несомненно, подымет мужество народное и чувство чести. Посмотрите, как выгодно отличаются прошедшие воинскую повинность парни от не прошедших её. Даже за три года солдатской службы, притом—в возрасте установившемся,—молодые люди надолго приобретают выправку и привычку к сдержанности.
Запасные солдаты вежливее своих однодеревенцев, они сохраняют хоть тень почтения к старшим.
Что же будет, если военное воспитание коснётся не только жеребьёвых, но всей народной молодежи, и будет длиться не три года, а двенадцать лет, и в возраст не только совершеннолетний, но с раннего детства?
Несомненно, такое обучение оставит глубокий след в душе народной, и след благотворный. Но для всего этого необходимо, чтобы обучение военному строю и гимнастике было введено, согласно точному повелению Государя Императора, в сельских школах, а не касалось только добровольцев, набранных с улицы.
Даже теперь потешные из школьного состава (городские, приютские и т.п.) выгодно отличаются от детского сброда, который сегодня является на ученье, завтра—нет. Если не хотят подменить великую идею маленькой, то решительно необходимо добиться того, чтобы военное обучение было введено во всех школах (включая средние), чтобы оно составляло обязательный предмет, и чтобы труд военных инструкторов (унтер-офицеров и др.) оплачивался. На это потребуется, как говорят, всего около 9 мил. руб. в год—сумма ничтожная в сравнении с громадной государственной пользой, которая вполне обезпечена, если дело будет поставлено, как следует.
Обучение строю и гимнастике должно начинаться одновременно с поступлением в школу, и тут следовало бы придержаться японской системы, очень обдуманной и практичной. О ней я уже писал; эта система ко времени поступления молодых людей в ряды действительной армии даёт возможность подготовить их не только элементарной солдатской науке, но и ефрейторской и унтер-офицерской, причём в высших классах средних школ и высших молодые люди знакомятся также с теми сведениями, которые облегчают им впоследствии офицерский экзамен. Офицерский вопрос ведь тоже необыкновенно важен, и он вовсе не решён удовлетворительно—ни у нас, ни во многих армиях за границей.
При бегстве офицеров из армии, при ужасающем иногда некомплекте даже в мирное время, чрезвычайно трудный вопрос, кем замещать убыль офицерства, доходящую во время войны до 50 проц.
Наша интеллигенция, ультра-штатская, получающая буржуазное воспитание, даёт очень плохих заместителей в лице вольноопределяющихся и подпрапорщиков. Другое дело, если бы военное обучение было распространено и на средние школы. К концу курса, кроме солдатской науки, в значительной степени могла бы быть пройденной и офицерская практика. Не говорю о теории, которая должна проходиться в специальных школах, но в боевое время потребуются не теоретики офицерской службы, а практики.
Князь М. С. Путятин сообщил мне мысль, которую я нахожу совершенно правильной. Отбывать воинскую повинность образованных людей следовало бы заставлять после окончания не высшей школы, а средней. Неизвестно, почему теперь даётся отсрочка целой армии гимназистов в ожидании, пока они окончат университетский курс. Они оканчивают его уже в слишком зрелые для военного воспитания годы и на воинскую повинность смотрят как на крайне досадное препятствие к тому, чтобы наконец начать самостоятельную жизнь. Перерыв после общеобразовательной школы гораздо менее вреден, чем после специальной. Общее так называемое образование всё равно забывается, тогда как специальное забвению не подлежит, требуя непрерывной до конца жизни практики. Перервать на два года занятия окончившего гимназиста значит дать возможность ему отдохнуть от 10-летней возни с учебниками и окрепнуть в живой практической службе, особенно столь дисциплинирующей, какова военная.
Отбывая государственную повинность, гимназисты пополнили бы недочёты воспитания в государственном и патриотическом отношениях и созрели бы хоть немножко политически. Ведь теперь подавляющий процент бастующих и неучащихся студентов — 18, 19-летние мальчики, первокурсники, пьянеющие от студенческих вольностей после многолетней школьной курточки.
Именно этот перелом возрастов—юношеского на совершеннолетний—следовало бы посвятить военному воспитанию в виде отбывания воинской повинности.
Возможно, что значительный процент отбывающих повинность гимназистов и реалистов, не имея специальной профессии, увлеклись бы военной службой и шли бы в офицеры; теперешний же порядок, когда отбывают повинность уже после завершения специального образования, придуман как будто нарочно для того, чтобы отталкивать образованных людей от военной службы.
Окончив высшую школу, затратив не менее 4—5 лет на изучение юриспруденции, филологии, технологии и т.п.— легко ли пожертвовать всем этим для офицерского мундира?
Естественно, что в офицерство из высших гражданских школ выходят только неудачники в своих профессиях, без надежды сделать в них большую карьеру.
В связи с потешным движением, если бы оно развилось в общую военно-школьную подготовку, стоит и очень важный вопрос об омолаживании призывного возраста. Я писал ряд статей в пользу этого омолаживания, примыкая в этом случае к замечательным статьям ген.-майора кн, Д. П. Багратиона в «Вестнике Русской Конницы».
Названный автор указывает множество оснований, по которым было бы выгоднее брать в армию 18-летних, а не тех, кому исполнился 21 год.
Главное основание то, что нынешняя мирная армия есть военная школа, а для всякой школы крайне важно начинать обучение в возможно более ранний возраст. В 21 год человек слишком великовозрастен для всякой школы.
Совершеннолетние новобранцы являются уже слишком искушёнными жизнью, с прочно сложившимися буржуазными привычками, с буржуазным воспитанием, уже законченным.
У такого новобранца дома нередко остаются жена и дети, налаженное хозяйство, какое-нибудь определённое место, которое жаль бросить. Если остается не жена, то любовница и какое ни на есть обиженное место.
Гораздо свободнее в этом отношении 18-летний юноша, и гораздо доступнее военному обучению.
Опять же и здесь трехлетний перерыв гражданской деятельности гораздо досаднее в 21 год, нежели в 18 лет. И здесь новобранцу 18-летнему гораздо легче втянуться в военную службу и остаться в ней на долгий срок, чем 21-летнему парню.
В общем, по мнению многих военных авторов, из 18-летнего новобранца вырабатывается гораздо лучший солдат, чем из 21-летнего.
И для народной экономии чрезвычайно важно, возвращается ли в деревню 21-летний солдат, или 24-летний. Чем раньше человек отделывается от тяжёлой экономически повинности, тем для хозяйства лучше. Теперь идут в солдаты, бросая молодую жену и едва устроенное занятие—какой это вносит погром в жизнь деревни—об этом можно лишь догадываться. Гораздо выгоднее, чтобы молодёжь женилась и заводила хозяйство уже обезпеченная от возможности перерыва в нём.
В силу неимоверной тягучести, с какой проходят у нас все жизненные вопросы, и вопрос об омолаживании призывного возраста никак не может пройти. Рутина превозмогает творчество, инерция вещей не допускает поворота их. Но, мне кажется, явившиеся в столицу потешные угрожают и здесь одряхлевшей жизни.
Ведь если потешное движение разовьётся во всеобщее военно-школьное обучение, то омолаживание призывного возраста, пожалуй, явится логической необходимостью.
К 14—15 годам оканчивается начальная школа разных наименований, к 18 годам оканчиваются средние общеобразовательные и специальные школы. Все увидят, что нельзя будет прерывать военно-школьное обучение до 21 года, все убедятся в выгоде тотчас же закрепить это обучение действительной службой. Отлично подготовленные к этой службе в школе, новобранцы пройдут на службе высший курс солдатского искусства. Может быть, этим способом мы всего скорее вернём в армию потерянное совершенство, когда-то восхищавшее великого полководца.
«Чудо-богатыри,—нам Бог—генерал!»—говорил Суворов своим войскам, приписывая не себе, а им чудесную способность не знать поражений.