Когда бабушку Марию, тогда еще совсем девчонку, немецкий офицер продал фермерше в батрачки, купившая ее фрау тут же поволокла Машу за свой автомобиль, чтобы переодеть в чистую одежду. Ее молодой сын тоже туда сунулся, но немка окотила его таким ледяным взглядом, что он тут же отступил, затем вовсе ушел.
Ему было интересно посмотреть на русских рабов и рабынь, а также на процесс продажи и осмотра живого товара. Ведь продавали его одногодок...
— Мне повезло с хозяйкой, — продолжала бабушка Маша, подперев щеку не по-стариковски пухлой ладошкой.
— Не била, не обижала, кормила. Хотела косу завшивленную обрезать — я не далась, заверещала, как припадочная. Она сильнее меня была, захотела бы — заломала девчонку, да обчекрыжила б налысо. Но не стала — керосином паразитов вывела.
Потом одежду, в которой меня везла к себе домой, в печи сожгла. А мне снова новое платье выдала. Такое же серенькое, как то, что в печи сгорело.
Правда, едой мне были объедки с барского стола, да я сама была девка — не промах. Фрау меня за коровами ухаживать приставила. Украду молока, да напьюся... Еще и умывалась молочком коровьим, чтоб лицо беленьким было.
Овощи с их огорода брала, тоже ела. Справной девкой становиться стала, костями не гремела. Как те девчата, которых вместе со мной наши домой на Родину везли... В таких же теплушках...
Баба Мария снова приложила к глазам краешек косынки и всхлипнула.
Удержав внутри слезы, старушка продолжила:
— Моя справность в теле да бело личико едва беды не наделали. Стал ко мне хозяйский сын приставать, насилу отбилась. Хозяйка вдовой была, мужика в доме нет, сын только. А он подрос за пару лет, женщину захотел. Да не подумал, что я физической работой занимаюсь, да не из тех, кто смолчит.
Надавала ему под ребра, пустила юшку из носа, скинула с себя, да к фрау побежала. Жаловаться! А тот дурачок со мной наперегонки из коровника рванул — думал, первым на меня накапать. Надо же — батрачка маменькиного сынка побила!
Да не тут-то было барчуку на батрачку накапать! Стоим перед фрау, красные, потные, жалуемся наперебой — ее сынок по-немецки брешет, а я русской речью гну, да жестами показываю, что этот негодяй малолетний со мной сотворить хотел.
Слушает нас немка, а лицо непробиваемое — поди пойми, о чем думает. Вот тут-то мы оба испугались, да разом примолкли.
А она мне: — Гут! И пальцем на дверь показала. Уходи мол, сами разберемся.
Я любопытная была — страсть! Утопала вроде за дверь, да специально на месте потопталась, чтобы подслушать, что там она сыну станет говорить (я тогда по-ихнему уже немного понимала).
Прижала ухо к двери, вдруг слышу — лясь! Оплеуха сыночке прилетела от мамы. А потом шепотом несколько сухих коротких фраз, из которых я вот что поняла: немка сказала, что сын чуть не опозорил себя и ее, и всю их нацию, едва не переспав со скотом. Зазорно с рабыней спать, короче. И так мне обидно стало, что меня ниже коров и свиней эти считают. Я чуть обратно не зашла, чтобы рассказать, что о них думаю, да Господь уберег.
Прервав свое повествование, баба Маша надолго задумалась.
— А потом что было? — не утерпела я.
Будто очнувшись от сна, бабушка Мария сказала:
— Потом я год этого упыреныша "ожлохом" на расстоянии дразнила. Ему мать ко мне приближаться запретила.
Немецкий я в школе изучала, но в душе не чаяла, что такое "ду бин ожлох/ажлок". Баба Маша сказала, что это искаженное ругательство у немцев, что-то типа дразнилки. Анус, короче.
Тем временем бабушка Мария затребовала еще ложечку "отого" и снова приснула. Мне же не терпелось услышать конец истории.
— Баб Маш!
Бабуля вскинулась: — Чего тебе? "Голик" пришел?
— Нет, дед Вася еще где-то гуляет. Расскажите, что потом было.
Нахохлившись, как воробушек, баба Маша вдруг выдала:
— Что ты меня допрашиваешь, как после освобождения в сельсовете?
Но увидев мои удивленно-испуганные глаза, сменила гнев на милость.
— Когда наши наступать стали, сбежали немецкие фермеры. И мать, и сынуля. А я навстречу к своим пошла, в сторону гула орудий. Взяла фотографии, где я с фрау и сыном ее (баба Маша ткнула в альбом, где листы были вырваны), припасы с собой взяла кой-какие и бирку, которую на каждое платье перешивала. Корову любимую обняла, поплакала у нее на шее, да и потопала прочь с этой проклятой усадьбы.
— Ну, а дальше? — в нетерпении заерзав на колченогом стуле, взмолилась я.
— А дальше — совсем другая история. Потом расскажу. Отведи-ка меня спать, — велела баба Маша: — Да накапай в ложечку еще "отого"...
Буду рада новым подписчикам, лайкам и обязательно отвечу на каждый комментарий!
#рассказы #истории