"Кто забывает мать свою, (...) очевидно близок к тому, чтобы забыть и Бога. А с Богом отходит и вся сила царств..."
"Если пока Россия держится, то, очевидно, преобладанием здоровых элементов над больными. Вот основание для того, чтобы не опускать руки, вот источник веры в лучшее будущее! Будем каждый на своём скромном месте работать с величайшей, доступной нам энергией, постараемся быть здоровыми, сколько это возможно, — и в своём лице каждый из нас может внести в общество здоровую клеточку в противовес больным".
"Может быть, и великая наша национальная семья—государство—от того сделалось столь расстроенным, что слишком уж дурно управляются миллионы маленьких монархий, его составляющих,—именно частных семей".
10 июля 1911 г.
Если не ошибаюсь, в Вюртемберге существует орден св. Ольги и нет его в России. Кровный Немец, государь маленького герцогства, учредил этот орден в память своей жены, урождённой русской великой княжны Ольги. Сколько в этом трогательной нежности, сколько благодарной любви осиротевшего мужа! Но Россия не догадалась учредить ордена св. Ольги, хотя у нас имеются ордена свв. Анны и Екатерины*.(*Орден св. Екатерины («Освобождения») учреждён в 1711 г. Петром Великим в честь императрицы Екатерины и в память освобождения от опасности в Прутском походе. Орден св. Анны,—голштинский,—учреждён отцом Петра III в память цесаревны Анны Петровны и в честь императрицы Анны Иоанновны.)
Кто такие были св. Анна и св. Екатерина— я в точности не знаю, во всяком случае, это были не русские женщины, не имевшие при жизни ни малейшего отношения к России и не знавшие о её существовании. При жизни названных святых России, кажется, ещё и не было на свете.
Между тем, св. Ольга связана с Россией поистине как мать с своим потомством и от Империи нашей до сих пор физически неотделима. Так как завтрашний день—день торжественный и священный для множества русских женщин, то вместе с поздравлением их с честью носить самое великое из женских имён в России, я позволю себе задать им вопрос: неужели им не обидно, что св. Ольга так пренебрежена у нас? Неужели не оскорбительно, что первая святая русской церкви не имеет на своей родине никакого культа, почти вовсе не имеет храмов и каких-либо особых празднеств, ни даже простого акафиста?
Мне передавали чрезвычайно характерную мелочь, рисующую, однако, всё наше национальное варварство, граничащее с одичанием.
В родном «граде Ольги», древнем Пскове, в кремле стоит собор Св. Троицы на том месте, где, по словам легенды, произошло чудо: в присутствии св. Ольги просияли с неба три луча, и равноапостольная предсказала будущую славу на этом месте православного города. Самый собор построен на средства св. Ольги, приславшей из Киева «много злата и сребра» на его построение. В этом соборе искони стоит крест св. Ольги, будто бы точная копия поставленного святой княгиней.
Судя по всему этому, имя св. Ольги не совсем безызвестно во Пскове, — по крайней мере местные архиереи, протоиереи и иереи должны бы были в течение 900 лет иметь о ней некоторое понятие.
И что же, в городе св. Ольги из 45 церквей нет ни одного храма во имя св. Ольги, ни одного даже придела в её память!
Мало того,—когда несколько лет назад шла речь о том, чтобы освятить придел в одном псковском храме, местный владыка (не нынешний) предложил освятить его в память св. Домны.
Недавно вышел в свет чрезвычайно интересный и тщательно составленный «Спутник по древнему Пскову» известного археолога Н. Ф. Окулича-Казаринова. Я пересмотрел в «Спутнике» описания всех церквей псковских в надежде встретить хоть какие-нибудь следы особого почтения к св. Ольге, хоть какой-нибудь придел её или заметную икону—ничего! Ровно ничего, кроме бедной часовенки св. Ольги над ключом её же имени.
Один раз в году, 10 июля, делается крестный ход в Выбуты, где родилась св. Ольга,—вот и всё.
Какая бедность, какая циническая нищета внимания к своей славе, ибо, конечно, не Псков делает честь св. Ольге, называясь родиной её, а св. Ольга—Пскову.
Это тупое равнодушие к драгоценнейшей из своих святынь не объясняет ли многое в истории Пскова? Может быть, если бы было побольше идеализма в сердцах псковичей, побольше исторической гордости и благоговения к великому прошлому,—может быть, судьба Пскова сложилась бы иначе. Может быть, «государи-Псковичи» не проспали бы своё «господарьство», и не они подчинились бы Москве, а она им. С тех пор, как свет стоит, победа принадлежит более религиозному, более возвышенному из народов-братьев. Кто забывает мать свою, особенно столь великую в истории, очевидно близок к тому, чтобы забыть и Бога. А с Богом отходит и вся сила царств...
Забыли св. Ольгу псковичи, забыла её вся Россия, и это забвение бросает ужасно невзрачную тень на весь народ русский. Боже, - не раз думал я,—что если бы у Немцев в истории была такая титаническая фигура, как св. Ольга, — чем-чем только не прославили бы они её память!
Немцы сейчас не признают святых, но безмерно чтут великих своих людей. Подумайте, каким почётом у них было бы окружено имя родоначальницы первой династии, т.е. вместе с династией—родоначальницы и всей национальной государственности!
Как почтена была бы сама богатырша и мать такого богатыря, как Святослав, бабка и прабабка целого ряда великих и мудрых монархов!
Каким ореолом было бы окружено имя первой насадительницы христианства—а с ним и тогдашней цивилизации!
Нет сомнения, в католическую эпоху Немцы прославили бы св. Ольгу всевозможными средствами церковного культа, а в эпоху протестантскую они прославили бы её в национальном эпосе.
Широкий цикл преданий, легенд, поэм и баллад сложился бы около этого имени, как около имени Барбароссы. Всё это делалось бы не преднамеренно, а безотчётно; это была бы стихийная потребность благородного и одарённого народа украсить память свою наиболее великими воспоминаниями.
В числе способов исторического почтения Ольги, будь она матерью немецкого народа,—наверно, был бы учреждён и орден св. Ольги, и, вероятно, не один орден рыцарский, но может быть, одновременно и женский—монашеский. В иерархии рыцарских Орденов он считался бы высшим после какого-нибудь апостольского ордена, ибо Ольга была первая святая национальной церкви и «равноапостольная».
Всё это, мне кажется, непременно было бы у Немцев или у Французов, если бы они имели честь и счастье обладать на первых страницах своей истории столь величавой женщиной. Культ сложился бы естественно и красиво, а главное—своевременно. У нас, к сожалению, ничего подобного не вышло.
Только первое поколение государственной России, ближайшее к Ольге, оценило эту удивительную женщину. В летописи занесена репутация этой государыни, сложившаяся ещё при её жизни среди бояр. «Мудрейшая всех людей»—это название употреблено боярами не как их личное мнение, а как всенародное того времени.
Св. Ольга дожила до девятого десятка лет, следовательно, в течение долгих десятилетий она была на виду тогдашней знати и на виду народа. Суждение о ней сложилось, очевидно, не случайное, а достаточно обоснованное. К всенародному приговору, занесённому в историю, церковь прибавила свой приговор, поднеся Ольге посмертный титул «святой» и «равноапостольной».
Не лишено значения и то, что среди огромного сонма святых Ольга одна называется Российской. Ни один из русских святых не имеет этого титула, кроме Ольги. Только этой матери народа русского (в его государственный период) суждено к своему имени неразрывно прибавить национальное имя наше.
Вот почему (...) день памяти св. великой княгини Ольги Российской имеет все права считаться нашим национальным праздником, днём рождения России, как государства.
Этот праздник непременно установился бы, если бы народ наш не был так жалко разбит и рассеян в национальном смысле.
Я боюсь произнести ужасное слово, которое само напрашивается: политическая бездарность.
Именно политически-бездарными за отсутствие национального чувства нас считают многие иностранцы. Даже философы славянофильства признают, что государственный инстинкт народа русского не развился ни до талантливости германских рас, ни до гениальности древнего Рима.
Мне лично упорно не хочется видеть в этом психической пониженности нашего племени. Я думаю, и Германцы, и Римляне в наших условиях спасовали бы. Бросьте вы какое хотите великое племя на перепутье среди материков, поставьте его под удары всех нашествий, не дайте ему тесных границ, а позвольте растекаться по безбрежной равнине, истощаясь в пространстве,—всякое великое племя в этих условиях одичало бы.
На территории России, подобной океану, находят как на дне морском следы многих погибших цивилизаций: эллинской, арабской, готской, скандинавской, византийской, монгольской,—но все эти цивилизации, едва принявшись к почве, гибли точно от каких-то катаклизмов. Погибла, доживая теперь, кажется, последние десятилетия, и самостоятельная наша до-петровская культура.
Тысячу лет мы живём национальной жизнью и перезабыли всё великое, что было в прошлом. Это, может быть, не бездарность, а просто очень уж скверные условия пространства и времени.
Глубокомысленный Густав Лебон говорит, что высшие расы отличаются от низших и характером, и превосходством ума, —между собою же они отличаются только различною степенью характера.
Не уступая западным собратьям ни в талантливости, ни в гениальности, русское племя явно уступает им в силе характера. Сильный народный характер создаётся тесными условиями жизни, необходимостью довольствоваться замкнутым пространством, как в Англии или Германии. В тесноте силы накапливаются, сосредоточиваются, приобретают упругость сдавленной пружины. У нас же силы народные всё время растекаются и бродят по всему пространству от Карпатских гор до Уральских, переливаясь, наконец, на чуждый азиатский материк. Где же тут сложиться ярко выраженной национальности? Где тут сложиться горячей любви к родине, если родину не охватить никаким воображением?
Подождём, когда от каждой русской женщины пойдёт, как от св. Ольги, великое потомство, подождём, когда пустынная до сих пор Россия будет наполнена своим народом вплотную,— тогда в тесноте народной выработается, может быть, и сильный национальный характер, как у Немцев или Японцев.
Соседние с нами человеческие бассейны давно наполнены,—мы ещё в периоде наполнения. С необычайной быстротой меняются условия и процессы жизни русской. Мы, стареющее поколение, всё ещё очарованы стародавней культурой и думаем, что она единственная из возможных.
Но природа богаче самой пылкой фантазии, она не останавливается в своём творчестве. Что-то в мирё создаётся совсем новое; если это спорно, зато совсем безспорно разрушение старого. Какою будет Россия наших внуков—мы не в состоянии себе даже представить.
Идеал женщины.
Государство подобно организму: оно держится, пока есть хоть некоторые, но вполне здоровые органы. Вы можете быть отягощены полдюжиной несносных хворей, но если у вас, например, могучее сердце, то будьте покойны, — доживёте до старости. Великое счастье иметь здоровый желудок, здоровые лёгкие, здоровый — пережигающий в нервном возбуждении все заразы—мозг. Если пока Россия держится, то, очевидно, преобладанием здоровых элементов над больными. Вот основание для того, чтобы не опускать руки, вот источник веры в лучшее будущее!
Будем каждый на своём скромном месте работать с величайшей, доступной нам энергией, постараемся быть здоровыми, сколько это возможно, — и в своём лице каждый из нас может внести в общество здоровую клеточку в противовес больным.
Когда я слышу отчаянные вопли справа и слева и чуть не отходную своему народу,—у меня одна надежда: природа. Не может же быть, чтобы мы повально выродились. Совершенно невероятно, чтобы природа, ведущая нашу расу десятки тысячелетий, вдруг обезсилела. Вздор! Куда ни погляжу, ещё встречаю молодость, свежие лица, статные плечи, одушевлённый ум. Ещё звучит, проникая собою молекулы и атомы, голос Божий, повелевающий человеку любить жизнь, плодиться и множиться. Дети непрерывно нарождаются,— другими словами, жизнь, подобно могучему потоку, рвётся из старого поколения и, опережая его, мчится куда-то вдаль... Заметно упало мужество мужчин, но может быть, «вечно женственное» нас подымет?
Завтрашние именинницы имеют случай подумать о своём призвании, о том мистическом долге, какой налагает на них святое имя. День ангела — ведь это значит день гения вашего, день особенного духа, под власть которого вы отданы от рождения. Мы все перезабыли значение своих имён, последние звучат безсмысленно, но вначале каждое имя было принцип, каждое имя—идея, дух. Если дают детям великие имена, то обязывают подражать величию.
Как было бы хорошо, если бы все Ольги, сколько их есть в России, всмотрелись тщательно в колоссальный образ св. Ольги и прониклись психологией её души!
Ольга, как историческое лицо, это в самом деле—государственная идея, это—культурный принцип, это, если хотите, девиз для ордена, это лозунг для поведения, достойный быть обдуманным. Не всякой женщине дано быть матерью шестисотлетней династии великого народа. Но всякой женщине дано быть матерью безконечного и великого потомства.
Кто бы вы ни были, носящая имя Ольги,— сочтите долгом своим быть такою же могучей матерью, какова была св. Ольга. Вы—женщина, но постарайтесь воспитать такого мужественного и неодолимого мужчину, каким был Святослав.
Не всякой Ольге дано быть равноапостольной, первой святой церкви. Но всякой Ольге дано быть последней святой,—это не шутка!
Уверяю вас, каждая семья, в особенности современная, нуждается в проповеди какой-нибудь искренней веры, нуждается в благородном культе, и если сердце ваше горит лампадой перед каким-нибудь ощутимым божеством,— внесите же свет этот в свою маленькую державу—в семью, в свою династию—детей и внуков.
Не всякой Ольге дано, оставшись без мужа, рукой железной укрощать восстания, налаживать государственный и культурный быт, отстаивать Столицу царства от степных нашествий.
Но всякой Ольге дана возможность возмещать своей энергией все слабости мужа, всю безпомощность детского возраста, все недочёты безпрерывно разваливающегося порядка семьи.
Кто-то умный сказал, что государством не труднее управлять, чем семьёй. Из этого следует, что семьёй не легче управлять, чем государством.
Может быть, и великая наша национальная семья—государство—от того сделалось столь расстроенным, что слишком уж дурно управляются миллионы маленьких монархий, его составляющих,—именно частных семей.
Чтобы учиться, какой надо быть женой, матерью, хозяйкой—русской женщине достаточно не спускать глаз с святой Ольги. Она, правда, показала всё это в царственных, высоких образцах,—но ведь и поучительно только царственное, и подражать-то стоит только великому. Если «пораздумать, да посравнить», то «мудрейшая» из людей Ольга, какой она была на заре истории, такою же остается и теперь: величие её характера не превзойдено с тех пор. Уж если кого выбирать русским женщинам своим идеалом, то Ольгу.
Вот в каком смысле я понимаю орден св. Ольги.
Теперь, к сожалению, не рыцарские времена, да в России и никогда не было рыцарства. К глубокому сожалению, теперь не те религиозные времена, когда создавались дружины верующих, вдохновляемых каким-нибудь святым. Если ныне орден св. Ольги осуществим, то лишь по вюртембергскому образцу, т.е. просто в виде особой звезды или креста, жалуемых за известные заслуги. Что же, может быть, и это найдут когда-нибудь нужным, уважая память первой государыни и первой святой. Но я думаю, в ожидании этого, русским женщинам, носящим имя Ольги, следует считать себя как бы принадлежащими к её ордену. Пусть он не установлен, но Ольга-то ведь остаётся как величайшая из наших женщин. Существует в её имени великая формула, великий завет—государственный и культурный. Кто же может помешать всем Ольгам примкнуть к праматери своего имени не только именем, но и душой?
(...)
Если суждено России вновь сорганизоваться в единодушную семью, то одна из первых ролей в этом возрождении будет принадлежать русской женщине,—не всякой, а сложившейся по могучему типу Ольги.