Утро разливается молоком по окнам, и Лондон дышит сыростью. В покоях пахнет углём и лилиями, последние лепестки прилипли к серебряной вазе, как к воску. Анна сидит на краю кровати и держит ладонь на горле — там, где всегда лежит тонкая нить голоса.
Шаги идут, не прячась. Шёлк на коленях шуршит, как трава перед дождём. Входит лорд с глазами, которые привыкли измерять людей приказами. За его плечом — двое, одинаковые, как скобки. В воздухе остаётся только формула.
Она — королева Англии, Анна Болейн, та, ради которой корону растягивали поверх старой веры. Факт не спорный: её брак с королём расколол страну, а на подушке короны родилась Елизавета. В этом утре всё просто: требуют не сердца, а признаний.
К этому рассвету её привели комнаты с решётчатыми окнами и дворы, где шутка — тоже политика. Она поднималась через маскарады дипломатии, острый язык и умение говорить «нет» там, где все шептали «да». Король услышал это «нет» как музыку и долго принимал его за судьбу.
Ей шили платья, как шьют грамоты: каждая складка — довод. Её улыбки читали как письма без печати. Она знала цену обещаний и цену молчания, и оба эти товара были ходовыми при дворе. Она привыкла ходить по лезвию, потому что на тупой стороне толкались локтями.
Первая трещина — не в стенах, в людях. По версии хроникеров, зима принесла ей потерю, о которой лекарям велели говорить шёпотом. В покоях стало много тишины, и тишина — худший из советников. Томас Кромвель, чьё имя не произносили без паузы, собрал детали так, как ремесленник собирает ловушку: прутик к прутику.
Слова — самый дешёвый из улик. Шутка, брошенная у дверей часовни, взгляд, задержавшийся дольше, чем положено, фраза о смерти короля, сказанная с тем резким смехом, которым Анна прятала страх. По версии протоколов, несколько мужчин назвали её имя. Один — музыкант, другой — придворный, третий — брат, но это уже про суд, где правда и роль меняются местами.
— Ваше Величество, нам велено сопровождать вас
— В Тауэр
Слово ложится на ковёр и не тонет. Она встаёт медленно, чтобы не дать коленям дрогнуть. Берёт плащ — не потому, что холодно, а потому что нужен жест.
В барке вода бьёт в борта как часы. Город смотрит с набережных, как на процессии в праздники, только музыка другая. Ветер таскает чёрные флаги мысли. Она держит подбородок выше, чем обычно: из горла легче вылетает голос.
— Передайте королю: я готова отвечать
— Будете отвечать суду
— Суду — так суду
Тауэр — это не башня, это грамматика. Здесь каждое слово имеет один смысл — тот, который нужен стенам. Её ведут в покои с обманчивым словом «королевские»: в них больше замков и меньше зеркал. Вода в кувшине пахнет железом.
Цена становится видимой с наступлением темноты. Одиночество не тянет, оно давит. Слуги молчат слишком вежливо. Фрейлины не плачут — им велено быть примером. Иногда в коридоре звучит имя брата, и стук сапог кажется тупым молотом.
— Как вы себя чувствуете, Ваше Величество
— Живой
— Вам принесут еду
— Принесите правду
Правды не приносят. Приносят списки. В списках — даты, имена, места и даже окна. У окон всегда одни и те же птицы, но теперь их полёт будет отнесён к делу: мол, видели, как она улыбалась. Так из пыли складывают обвинение.
Ночь провожает дрожащий свет лампады. На столе — бумага. Перо в чернильнице смотрит остриём вверх, как кинжал. Она пишет строки, у которых нет адресата: как говорит человек, уверенный, что его будут слушать. Потом зачеркивает — и получает тишину.
Ирония судьбы в том, что она королева насмешки. Её остроумие было лестницей. Её остроумие стало доказательством. Любая лёгкость при дворе имеет стоимость, но никто не предупреждает о сроках оплаты.
Её мечта была короткой и прямой: сын, мир за дверью, король в комнате — не как закон, а как плечо. Вместо этого — дочери, которые станут будущим вопреки, и утро, где шутка обернулась присягой против неё. В этой арифметике минус всегда приходит первым.
Утро ареста кончается так же, как началось, — шагами. Лёд в её голосе не трескается, он становится стеклом, которым можно резать бумагу. Она ещё не знает всех слов, которые ей отмерят, но уже видит последнюю строчку.
— Скажите всем, кто ждёт меня внизу
— Да, Ваше Величество
— Я не стану плакать. Я стану точной
И в этих двух фразах — весь счёт за корону, превращённую в ловушку для своего же света.