История о рассказе «Попрыгунья» чуть не обернулась трагедией для Чехова и Левитана, их дружба висела на волоске, дело чуть не дошло до дуэли. Этот сюжет знаком каждому, кто учился в школе. Но вот что происходило между ними до и после этой истории, какую роль Чехов сыграл в жизни Левитана – об этом расскажет Артхив, опираясь на документы и редкие фотографии.
Чехов в судьбе Левитана
«В Москву, в Москву!..» Где и как познакомились писатель и художник?
Чехов и Левитан родились в один год, в 1860-м, но в разных уголках страны: Чехов в Таганроге, а Левитан – в литовском городке Кибарты. В 70-х годах XIX века их семьи перебираются в Москву: разорившийся лавочник Павел Чехов и железнодорожный служащий Илья Левитан хотят улучшить своё положение и дать детям будущее.
Чехов в пьесе «Три сестры», написанной в год смерти Левитана, вкладывает в уста героинь мечту о Москве как о спасении от провинциальной скуки. Семьи Чеховых и Левитанов руководствовались более земными целями: выбраться из нищеты и дать детям образование. В начале 1870-х старший брат Чехова, Николай, и брат Левитана, Адольф, поступают в Московское училище живописи, ваяния и зодчества, известное своим демократичным духом. Через год-два туда же поступает и 13-летний Исаак Левитан. Он заводит дружбу с Николаем Чеховым, общительным и весёлым парнем.
А вот Антона ("Антошу"), родители оставили в Таганроге присматривать за домом и лавкой. Он приедет в Москву позже, когда поступит на медицинский факультет. Примерно тогда же, в 1879 году, Чехов и Левитан знакомятся и быстро становятся друзьями. Их дружба предшествовала и их славе, и первым шедеврам. Познакомились не знаменитости, а двое молодых людей из провинции, интеллигентные, привлекательные и, вероятно, ещё не подозревающие о своём гении.
Когда отец Чехова, Павел Егорович, становился невыносимым, Антон уходил готовиться к экзаменам к брату Николаю, у которого собиралась шумная компания, в том числе и Левитан. Там они обсуждали искусство и социальную несправедливость, дурачились, смеялись и сочиняли забавные истории. Однажды они с друзьями купили апельсины и стали продавать их по дешёвке, за что их забрали в полицию. В компании давали смешные прозвища: Левитан называл всех "крокодилами", а его в ответ – Левиафаном.
Левитан был подвержен меланхолии, а Чехов отличался рациональностью. Вскоре Чехов, студент-медик, сотрудничает с юмористическими журналами, помогая брату Николаю и Левитану получать заказы на рисунки и карикатуры. Николай Чехов находит себя в журнальной работе, а Левитану, лирическому художнику, такая работа давалась с трудом.
Левитан предпочитал пейзажи без людей и животных, считая, что через природу можно выразить любые эмоции. Но в 19 лет он ещё не уверен в себе, и в его дебютный пейзаж "Осенний день. Сокольники" Николай Чехов добавляет женскую фигуру, которую купил Третьяков за 100 рублей.
Чеховы, Левитан и "поэтичное Бабкино"
С наступлением лета москвичи устремлялись за город. Братья Чеховы и их сестра Маша снимали дачу в Бабкино у Киселёвых. Чехов, любитель весёлых развлечений, уговаривает Левитана приехать к ним. Левитан поселяется в соседней деревне, в доме пьющего горшечника и его беременной жены.
Он ежедневно навещает Чеховых, где устраивают концерты и спектакли. Но однажды Левитан исчезает. Чехов, обеспокоенный его отсутствием, собирает "экспедицию" на его поиски. Они находят его в избе горшечника, лежащим с револьвером. Оказывается, он хотел застрелиться.
Чехов убеждает Левитана переехать во флигель в Бабкино. Левитан доверял Чехову безоговорочно. Чехов понимал, что Левитану противопоказано одиночество, и старался окружить его дружеской атмосферой, чтобы предотвратить суицид.
Три счастливых лета провёл Левитан в Бабкино. "Душевный поклон всем бабкинским жителям, скажите им, что я не дождусь минуты увидеть опять это поэтичное Бабкино; об нем все мои мечты", – писал он. И Чехов, и Левитан отлично работали здесь. Левитан писал так много, что стены его чуланчика оказывались завешаны этюдами.
В Бабкино увлечение друзей театральными зарисовками не только не иссякло, а достигло пика. Чехов и Левитан, пользуясь гардеробом хозяев (отец хозяйки, Павел Бегичев, руководил императорскими театрами), наряжались в чалмы и бухарские халаты. Левитан, в образе бедуина, увлеченно совершал "намаз" на лужайке, а Чехов, изображая бедуина-стрелка, целился в него из кустов, чтобы потом "подстрелить". Зрители заливались смехом. Еще одним популярным развлечением был "суд", где с соблюдением всех формальностей "купца Левитана" обвиняли в подпольном производстве алкоголя, а "мещанина Николая Чехова" - в пьяных выходках. Чехов выступал в роли прокурора.
Чеховы были неистощимы на такие шутки, но эмоциональный Левитан уставал быстрее и уходил в себя, начиная думать, что над ним смеются всерьез. Он пытался уединиться для работы, избегая общих забав. В ответ Чеховы вешали на его дверь насмешливую вывеску о «торговле скороспелыми картинами ковенского купца».
Левитан, зная, кто зачинщик, отвечал тем же: флигель Чехова украшала яркая реклама о "докторе Чехове", принимающем заказы от плохоньких журналов с аккуратным и быстрым исполнением.
Взаимные подколки стали визитной карточкой их многолетней дружбы и переписки. «Ах ты, полосатая гиена…» – комически возмущался Левитан в письме спустя годы, когда Чехов ставил его меланхолии или любовной интрижке точный диагноз. – «Я страдаю глистами в сердце! Не лелей надежды увидеть меня… противен ты мне! А все-таки, не положить ли мне гнев на милость? Прощаю тебя, помни мое великодушие».
Как показывают произведения Чехова, жизнь за городом, словно воздух дачи, наполненный благоуханием цветов, была пронизана тоской, взаимным влечением и любовными приключениями. Однако, если Чехов, будучи человеком сдержанным, не выставлял напоказ собственные переживания и отношения (и так останется навсегда – о его многочисленных романах станет известно лишь через долгое время, когда один английский исследователь издаст ранее недоступные письма), то Левитан, горячая южная душа, демонстрировал свои увлечения дамами открыто и демонстративно.
Михаил Чехов, младший из братьев, вспоминал: «Женщины считали его неотразимым, он это прекрасно знал и пользовался этим. Левитан был необычайно влюбчив и покорял сердца дам с легкостью. Он увлекался страстно, на виду у всех, порой совершая нелепые поступки, вплоть до скандалов. Заметив интересную ему женщину, он был готов бросить все и пуститься за ней в погоню, даже если ей нужно было уехать из города. Для него не составляло труда упасть на колени перед дамой, будь то на аллее в парке или в доме в присутствии других людей. Кому-то это нравилось, другие же, опасаясь за свою репутацию, сторонились его, хотя, как мне кажется, втайне испытывали к нему симпатию. Однажды его ухаживания привели к вызову на дуэль посреди симфонического концерта, и в антракте он, взволнованный, попросил меня стать его секундантом».
Летом 1886 года Левитан внезапно воспылал чувствами к Марии – единственной сестре в семье Чеховых, где было пятеро братьев.
Как рассказывает Дональд Рейфилд в биографии Чехова, Левитан начал обучать Машу рисованию, и у неё стало неплохо получаться писать акварельные пейзажи и портреты. Левитан, известный своими многочисленными романами, предложение руки и сердца осмелился сделать лишь однажды. Вот что вспоминала об этом Мария Павловна Чехова, которой было уже 92 года: "Вдруг Левитан упал передо мной на колени и признался в любви… Я растерялась и просто убежала. Весь день проплакала в своей комнате. К обеду пришел Левитан, но я не вышла к нему. Антон Павлович спросил, почему я плачу. Я рассказала ему о случившемся и призналась, что не знаю, что сказать Левитану. Брат в ответ сказал, что если я хочу, могу выйти за него замуж, но Левитана интересуют женщины постарше, а не такие, как я."
Мария Павловна прожила долгую жизнь, занималась архивом брата и умерла в 1957 году, пережив Левитана на 57 лет, а Чехова на 53. Ей еще несколько раз предлагали выйти замуж достойные мужчины, но из-за неодобрения брата она отказывала им. Рейфилд пишет, что Антон как-то сказал Суворину о сестре: "Она единственная девушка, которая искренне не хочет замуж". Спустя годы Маша поняла, что была бы менее счастлива в браке, чем в роли секретаря брата. Она призналась племяннику Сергею, что никогда по-настоящему не влюблялась.
Но имел ли Чехов право вмешиваться в жизнь сестры, и каковы были его мотивы?
Софья Пророкова, автор биографии Левитана, считает, что Чехов хотел защитить сестру от страданий, но своей осторожностью лишил её счастья. В Бабкино постарались замять эту неудачную историю. Маша снова дружила с художником, и воспоминание о признании в любви осталось лишь грустным воспоминанием. Для Левитана этот эпизод не прошел бесследно. Он больше не искал семейного счастья.
Лето в Бабкино подходило к концу. Друзья разъезжались. Левитан снова впал в уныние. Чтобы развеять его, Чехов, который считал приступы тоски началом душевной болезни, отвел Исаака в литературно-художественный салон Софьи Петровны Кувшинниковой. Для 26-летнего Левитана эта замужняя 39-летняя дама стала возлюбленной, музой и верной спутницей на 8 лет, а для Чехова – прототипом его "Попрыгуньи".
Софья Петровна Кувшинникова
Это была дама за сорок, не слишком привлекательная, с тёмной кожей, как у мулатки, и кудрявыми чёрными волосами… зато с потрясающей фигурой. Она слыла настоящей знаменитостью в Москве и даже "выдающейся фигурой", как тогда любили говорить… — так её описывает поэтесса, драматург и приятельница Чехова Татьяна Щепкина-Куперник.
В своём биографическом романе "Левитан" Иван Евдокимов подробно рассказывает, в чём крылась слава Софьи Петровны: Третьяков скупал её цветы, а московские пианисты-мастера замирали, слушая, как она играет на рояле. Софья Петровна обожала охоту не меньше, чем творчество, и часами бродила по лесам под Москвой в мужской одежде, возвращаясь с набитой сумкой дичи. Она говорила уверенно, как будто владела людьми так же, как своим мужем, — избалованная его терпением, молчаливостью, добрым сердцем и скрытой лаской. Кувшинникова гордилась собой и была смелой, не обращая внимания на сплетни… Софья Петровна обладала настоящим талантом. Из обрезков дешёвой ткани она создавала шикарные наряды. Она умела оживить любое пространство, даже самое убогое: простую лачугу превращала в милый будуар. Свою квартирку из четырёх комнат с огромными, как в заброшенном доме, потолками Софья Петровна обставила по душе. Денег не хватало, но она не падала духом и так умело управлялась с копейками, что их уютное гнёздышко выглядело роскошно обставленным.
Её супруг, полицейский доктор Дмитрий Кувшинников, обожая жену, мирился с её романом с Левитаном, игнорировал московские слухи и продолжал её опекать, а художника — принимать дома. Гости припоминали, как Дмитрий Павлович, не любивший шумных сборищ артистов, в девять вечера широким жестом звал всех за стол: "Господа, прошу кушать".
То ли несправедливость судьбы, то ли солидарность Чехова с врачом, или и то, и другое — но так родилась "Попрыгунья", где треугольник Кувшинниковых и Левитана скрыт, но не слишком искусно. Знакомые Софьи Петровны единодушно говорили, что она была глубже чеховской героини. Эта женщина действовала на Левитана как "живое лекарство", подбадривала, гнала прочь тоску, дарила уверенность. С ней он несколько лет ездил на Волгу за этюдами (хоть Чехов и предупреждал: "Левитану нельзя на Волге — она нагоняет мрак на душу"), где родились полотна, прославившие художника. В итоге Чехов признал: "В твоих картинах теперь есть улыбка". Сестре Маше он написал: "Левитан отмечает тезоименитство своей дивной музы…"
К слову, до публикации "Попрыгуньи" в 1891-м Чехов мирно общался с Софьей Петровной. Когда он собрался на далёкий Сахалин — и друга-художника звал — провожать его к пароходу приехали Левитан с Кувшинниковой.
После поездки на Сахалин Чехов отправится за рубеж, посетит Китай и Индию, а с Цейлона вернётся с живым мангустом, которого из-за его отвратительного нрава окрестил Сволочью. В Францию он уедет, поручив уход за зверьком отцу Павлу Егоровичу, и тот будет писать сыновьям: «Мангуст в порядке, характер у него никуда не годится, но его можно простить». «Мангуст тоже не даёт житья, ночью маме нос откусил, она перепугалась, увидев кровь. Теперь зажило».
До Левитана дошли вести, что у Чехова сразу слегла сестра Маша и мангуст удрал в лес. «Меня очень встревожило известие о болезни Марии Павловны, — писал он Чехову. — Как ты мог потерять мангуста? Это же просто безобразие! Гнать из Цейлона зверя, чтобы он сгинул в Калужской губернии!!! Ты сплошная флегма — пишешь о болезни Маши и пропаже мангуста так спокойно, будто это в порядке вещей!»
Левитан упрекает Чехова в его фирменной невозмутимости («флегма ты сплошная!»), но сам он далек от спокойствия, как никогда. Вскоре это выльется в такой случай:
«Мы как-то собрались на охоту в луга за рекой, — вспоминала Софья Петровна. — Над водой и нами кружили чайки. Вдруг Левитан схватил ружьё, бабахнул — и бедная белая птичка, перевернувшись в полёте, шлёпнулась комком на песок у берега. Меня взбесила эта бессмысленная жестокость, и я набросилась на него. Он сперва опешил, а потом и расстроился.
— Да, да, это мерзко. Сам не пойму, зачем я это сделал. Это подло и гадко. Бросаю свой паршивый поступок к твоим ногам и клянусь, что больше никогда такого не будет. — И он и правда швырнул чайку мне под ноги…»
Что спровоцировало этот срыв, точно неизвестно. Может, Левитана мучили отношения с Софьей, или он опять влюбился в кого-то и, не терпя двойной жизни, ненавидел себя и весь мир. Всёзнающий Рейфилд считает, что Кувшинникова не продержалась бы так долго с Левитаном, если б не мирилась с его похождениями на стороне.
Среди женщин, которые нравились Левитану, была Лика Мизинова — молодая девушка из круга семьи Чеховых, которой Антон Павлович, заядлый холостяк, на миг подумывал предложить руку и сердце. По дороге на Сахалин он сказал соседу по каюте: «Но с ней я не буду счастлив, она слишком красива…»
Мизинова и правда была ослепительна, по воспоминаниям: с пышными волосами, соболиными бровями, серыми глазами и грацией оперной примы (Лика мечтала о сцене). Она явно влюблена в Чехова, а он в своей ироничной манере то звал её ближе, то отталкивал. Лика растерялась — любят её или игнорируют? Левитан, гостивший с Кувшинниковой в усадьбе дяди Лики Николая Панафидина, слал Чехову письма, чтобы и посмешить, и поддеть: «Пишу из этого райского уголка, где всё — от воздуха до последней букашки — пропитано ею, ею — божественной Ликой! Её пока нет, но она приедет, потому что любит не тебя, белобрысого, а меня, вулканического брюнета…»
В ответ Чехов, используя любимое словцо Левитана, писал Лике: «Снится ли вам Левитан с чёрными глазами, полными африканской страсти? Получаете ли вы ещё письма от вашей семидесятилетней соперницы (имеется в виду бедная Кувшинникова: Лика родилась в 1870-м, а та — аж в 1847-м — ред.) и лицемерно отвечаете? В тебе, Лика, сидит здоровенный крокодил, и я правильно делаю, что внимаю разуму, а не сердцу, которое ты укусила».
Устав от неопределённости с Чеховым, Лика закрутит роман с женатым писателем Потапенко. Оперная мечта не сбудется. В Париже она родит дочь Христина, но девочка умрёт рано. А Лика послужит одним из прототипов чеховской «Чайки».
После "Попрыгуньи" Чехов и Левитан
Левитан, который следил за каждым чеховским произведением, был сильно задет "Попрыгуньей". Впервые за годы дружбы они разорвали общение. Обида сидела глубоко. Но художнику не хватало чеховского хладнокровия, его мудрой уравновешенности и тонкого юмора. Когда Татьяна Щепкина-Куперник с простотой ребенка предложила навестить Чехова — которого Левитан не видел три года, — тот с волнением и радостью согласился. В Мелихово, после короткой неловкой паузы, они обнялись и возобновили разговоры.
Пока Левитан скитался без постоянного пристанища, Чехов на деньги от издателя Суворина приобрел и обустроил усадьбу в Мелихово. Как глава семьи и авторитет для всех родственников, он перевез туда престарелых родителей, братьев и сестру.
В 1895 году Исаак Левитан увидел крыльцо чеховского дома в Мелихово, утопающее в майской сирени. Друзья знали, как он обожал эти цветы. Говорят, в 1900-м, когда Левитан умер в конце лета, сирень цвела необычно — дважды, в мае и августе.
Антон Чехов с родными: брат Михаил сидит по-турецки рядом, за левым плечом — мать Евгения Яковлевна и отец Павел Егорович, за правым — сестра Маша, а с ней Лика Мизинова. Москва, 1890.
С Софьей Кувшинниковой Чехов так и не помирится. Когда-то он сказал Мизиновой: "Лика, тебе суждено разбить сердце бедной Сапфо". Но здесь Чехов ошибся в предсказании. Ни красота и юность Лики, ни сарказм "Попрыгуньи" не разрушили роман Левитана и Кувшинниковой — для этого появилась другая женщина.
Летом 1894-го Кувшинникова и Левитан отдыхали в имении Ушаковых в Островно под Вышним Волочком, ища сюжеты для картин. Соседями оказались семья петербургского чиновника Турчанинова: жена Анна Николаевна и дочери Варвара, Софья, Анна. Анна Николаевна была старше Левитана (Чехов угадал с "бальзаковским возрастом"), но выглядела молодо, затмевала дочерей красотой, одевалась модно по столичным канонам и даже красило губы — редкость для деревни. Левитан уходил якобы на охоту, но возвращался ни с чем, отвечал Софье Петровне сухо и нервно. Вскоре она поняла: любимый мужчина выбрал другую.
Софья Петровна уехала к мужу в Москву, а Левитан перебрался в Горку — имение Анны Николаевны, которую звал "дорогой женкой Анкой". Выяснилось, что и старшая дочь Турчаниновой, 18-летняя Варвара, влюбилась в него. Соперничество между женщинами разгорелось нешуточное. Не выдержав, Левитан попытался покончить с собой выстрелом — как и перед романом с Кувшинниковой.
"Прошу вас от имени врача, лечащего Исаака Ильича, — писала Чехову незнакомая Анна Николаевна. — Левитан в страшной меланхолии, которая доводит до отчаяния. 21 июня он хотел умереть и стрелялся, но мы спасли. Рана заживает, но нужен заботливый уход. Зная вашу дружбу, прошу приехать. От вас зависит его жизнь…"
Но судьба Левитана уже не зависела от Чехова. Вскоре у него нашли болезнь сердца — расширение аорты. "Сердце не бьется, а веет", — шутил в письме другу Чехов, приехавший осмотреть Левитана. Сам борясь с туберкулезом, Чехов заметил в друге невероятную волю к жизни.
Последний Новый год Левитан отметил с Чеховыми в Ялте. В конце декабря 1899-го он взял картон от Марии Павловны, набросал сиреневое вечернее небо с луной и стогами в лунном сиянии. Чехов, любивший его живопись, повесил рисунок над камином. Это была их последняя встреча. В августе 1900-го Левитана не стало.