В июле 2016 года года двукратный олимпийский чемпион по академической гребле Юрий Тюкалов дал большое интервью обозревателям «СЭ» Юрию Голышаку и Александру Кружкову в рамках нашей рубрики «Разговор по пятницам». Юрий Сергеевич ушел из жизни 19 февраля 2018 года в возрасте 87 лет.
В отрывке ниже — рассказ Тюкалова о блокадном Ленинграде.
– Вы же в блокаду пережили тяжелейшую дистрофию?
– Что это дистрофия – я не ощутил. Просто худел, худел, худел. А жизненные функции нарушены не были.
– Сколько килограммов в вас тогда было?
– Понятия не имею. Там не до взвешивания. Представьте: 41 градус мороза, все окна выбиты. Вместо них фанерка. Темно, дров нет. Папа ушел на фронт, купить не успел. Какие-то полешки валялись, я их распиливал на маленькие колобашки. У нас стоял таганок такой на трех ножках, кипятили чай на нем, варили скудную еду. Вставляли в большую печь, думали, прогреет и ее.
– Прогревал?
– Мало – печь-то делали до революции, кирпичи толстенные. Становилась едва тепленькой, мы прислонялись к ней спиной. Так и стояли, пока не остынет. Спать ложился – надевал на себя все, что мог, а сверху одеяло.
– Мылись как?
– Раз за всю блокаду выдали талон – дядя Вася взял с собой в баню. Начинаем мыться, гаснет свет в женском отделении. Крик: "Всем отвернуться!" – мимо идут женщины.
– Вы не подглядывали?
– А как мне подглядывать – если дядя Вася лицом сунул в шайку с водой? Женщины прошли, намылил голову – тут воздушная тревога. Отключили воду, свет. И всё, размазал мыло полотенцем, домой пошел. Маму расстраивать не стал – сказал, что помылся.
– Так за блокаду и не мылись ни разу?
– Нет.
– Три года!
– Настоящая блокада для меня длилась год. Зима 1941-1942-го – самое ужасное время. Весной уже полегче. Сами себя подкармливали – все парки и сады Ленинграда превратили в огороды. Вокруг Медного всадника – грядки с капустой!
– Ничего себе.
– Немцы стояли не так плотно к городу, возникали какие-то промежутки. Некоторые поля были почти на передовых позициях! Вот тут немцы – а здесь мы, мальчишки, морковку дергаем.
– Обстреливали вас?
– Бывало – из-за наших же! От Лахты до Лисьего Носа железнодорожная ветка. Как раз там, где мы ковырялись. Подогнали платформу с орудиями, снятыми с кораблей. Превратили платформу в бронепоезд. Лупили по немцам – те почему-то не отвечали. Потом наши отъехали, оставив груду красивых латунных гильз. Немцы словно проснулись – долго палили по тому месту, где платформа была.
– Капусту от Медного всадника воровали?
– У меня был случай. Шли мимо, приятель толкнул в эти грядки. Капуста только начала созревать, в середке совсем маленький корчежок. Я схватил – и за пазуху.
– Съели?
– Мы, дети, работали – а жили в общаге. Мальчишки с девчонками – все в одной комнате. У меня крайняя кровать, рядом койка нашей воспитательницы Изы Ефимовны, англичанки. Днем куда кочан девать? Подушки ватные были – скатал вату в одном конце, а в другой засунул капусту. Ночью, думаю, съем.
– Удалось?
– Легли – а капуста, паразитка, хрустит! Сейчас понимаю – наверное, Иза Ефимовна все слышала. Хрустел я громко. За ночь управился. Не спал вообще.
– Еще чем питались?
– Залезал под Лахтой на деревенское кладбище – собирал грибы. Засолил баночку. Грибы на кладбище отлично растут.
– Вы говорите – работали. Кем?
– Водовозом. В 6 утра отправлялся на конюшню, запрягал лошадь по кличке Игрушечный.
– Сами?
– Запрягал своими руками – единственное, оголовье нужно было затягивать сыромятным ремнем. Вот тогда конюх помогал. Бочка у меня была на 300 литров, всё как в фильме "Волга-Волга" – въезжал в Неву, разворачивался и доставал черпак на палке.
– Тяжело.
– Фекалии возить, чтоб удобрять помидоры, – еще тяжелее! Мне и такую бочку ставили. Запах кошмарный!
– Надо думать.
– Фекалии черпал – и вез через город. А однажды случилось приятное – за Володарским мостом молокозавод. Велели оттуда привезти десять полных бидонов. Тетки на заводе так напоили молоком, что из меня лилось!
– Пожалели мальчишку?
– Чтоб по дороге из бидонов не отхлебывал! До сих пор помню, как еду по булыжной мостовой, Игрушечный перебирает ногами, берег Невы – и грохот от бидонов. Будто колокола!
– Дотянул Игрушечный до конца блокады?
– В 1943-м школа открылась, с работой я закончил. Не знаю.
– Та же Зыбина рассказывала – не было в ее жизни ничего вкуснее блокадного хлеба.
– Мне тоже так кажется! Это сейчас батон маленький – а в блокаду пекли здоровенный хлебный кирпич. Ноздрястый такой! Всего там в нем намешано!
– Например?
– Стружки, опилки. Но были мы настолько голодные, что казался вкуснейшим. 125 граммов сырого хлеба – крохотный кусочек. Нюра, соседка, работала на шестом хлебозаводе. Это подспорье наше было!
– Таскала буханки со службы?
– Нам полагались деньги за папу, офицера. Скопится за месяц – покупаем у нее килограмм хлеба. Она питалась на заводе, потом еще на карточку получает и нам продает.
– Попасть на хлебозавод – мечта?
– Один раз попал – дирекция решила детишек подкормить. Устроили концерт, меня Нюра провела как собственного ребенка. С нетерпением ерзал на кресле в зале, думал – скорей бы закончилось представление. Понятно же, будут подарки!
– Чем угощали?
– В антракте дирекция этично разошлась, а женщины нас схватили, повели в раздевалку. У каждой шкафчик. Открывают – я чуть сознание не потерял! Вот такой кирпич, белая булка! И эмалированная кружка воды.
– Что-то до дома донесли?
– Нельзя было ни грамма утащить за проходную – все надо есть сразу и самому.
– Хоть один счастливый день в блокаду у вас был?
– В 1941-м – Новый год. У двоюродного брата Гешки папа служил в охране какого-то объекта, им выдали паек к празднику – а там баночка шпрот. Я отрезал кусочек хлеба, положил на него две рыбки. Вот это запомнил на всю жизнь! Настоящее счастье!
– Самая длинная очередь, которую отстояли в блокаду?
– Помню самую противную. Мама послала в булочную выкупать хлеб по карточкам. Сначала выдавали 125 граммов, потом 250 – четыре длинненьких кусочка. Мне взвесили, протягиваю руку – вдруг карауливший поблизости парень выхватывает, тут же засовывает в рот. Таких называли "хапушники". А народ кругом обозленный – кто ногами его бьет, кто руками. Но хлеб-то съел, не вернешь. С тех пор в булочную ходила мама.
– Карточки вы не теряли?
– Никогда. Это была бы трагедия. Разные люди были, не все голодали! Жуликов хватало, провокаторов!
– Что делали?
– Налет фашистских бомбардировщиков – внезапно из города вылетает зеленая ракета. Указывает на заводы, объекты наши. Свои же пускают!
Или случай – отец у меня кавалерист, перевели его на Волховский фронт. Кругом болота. Оказался в офицерском батальоне. Служил с ним молодой человек, написал жене, которая оставалась в Ленинграде. Та пришла в нашу квартиру, забрала у мамы шубу, бархатное платье, порылась, как у себя дома. Взамен сунула полтора килограмма хлеба и банку повидла. А сегодня эти люди тоже с медалью "За оборону Ленинграда"!
– Страшно слушать.
– У нас целый месяц в соседней комнате лежали четыре не живых тела. Сначала дядя Ваня отдал концы. Перенесли на стол, закутали в простыню. Собирались похоронить, но из-за мороза машина, развозившая тела, не приехала. День спустя не проснулась тетя Шура. Ее уже некому было закутывать, так и осталась в постели. Вскоре — мой двоюродный брат Андрей. После аспирантуры Горного института его прочили в большие ученые. На фронт не взяли – работал на заводе "Большевик". Туда приходили подбитые танки, их ремонтировали и отправляли обратно. Андрюшка вернулся со смены, лег и уснул. Вечным сном.
– От чего?
– Голод сломал! К нам переехала тетя Зина, в ее дом попала бомба. На третий день не вышла из комнаты. Мы заглянули – она все. Все эти тела лежат рядом, в нашей квартире. Мама заявила в ЖАКТ, жилконтору, – а их не вывозят. Тянули до начала следующего месяца. Знаете, почему?
– Почему?
– Потому что жактовские сотрудники получили на них карточки. Сто процентов! Забирали тела бойцы ПВО. Ночью дежурили на крышах, днем развозили их. Видим – как бараньи туши, вертикально, в грузовую машину кидают нашу родню. В каждом районе был склад таких тел. Потом нам рассказали – отвезли на Охтинское кладбище, там сваливали, не разбирая, в братскую могилу.
– Представляем запах в вашей квартире.
– Никакого запаха в минус 40 градусов! Морозилка!
– Можно привыкнуть к телам под боком?
– К чему угодно привыкаешь. Идешь по улице – сидит человек. Смотрит на тебя какими-то глазами… Стеклянными, что ли? Возвращаешься – он уже отдал концы. Кто-то ногой его подтолкнет – валится набок.