Когда я, Ольга, выходила замуж за её сына, мне казалось, что свекровь, Галина Петровна, — это милая женщина с бездной жизненного опыта и пирожками с капустой. Первое оказалось правдой. Второе — страшной ложью.
Её первое визит в нашу с мужем Алексеем берлогу был похож на инспекцию войск НАТО. Войсками НАТО была я. Галина Петровна прошлась взглядом по моим дизайнерским обоям («Ой, какие мрачные, будто в склепе»), потрогала фикус («Листья пыльные, ему любви не хватает») и, наконец, вскрыла главный плацдарм для будущих боевых действий — холодильник.
«Молодой сыр, — вздохнула она, держа в руках упаковку дорогого дор-блю. — Это Алексею вредно. У него печень слабая, с детства. Надо борщом кормить, мясным, наваристым».
Мой «фирменный» крем-суп из брокколи был проигнорирован, как заявка на разоружение.
Акт второй. Тактическая пауза и партизанская война.
Мы с Галиной Петровной выработали стратегию сосуществования. Открытую войну никто не начинал, но партизанские стычки случались регулярно.
Я покупаю Алексею модную куртку. Через день он спрашивает: «А Галина Петровна говорит, что от этой куртки сквозняком спину продувает. У неё соседка так радикулит заработала».
Я готовлю ужин по рецепту из блога.Алексей, после звонка маме: «А мама говорит, что феттучине — это баловство. А ты не сваришь просто макароны с котлетой? По-человечески».
Галина Петровна не критиковала меня в лоб. Она действовала тоньше. Её главным оружием была фраза: «А я вот для моего Лёшеньки всегда...» Далее следовало описание подвига материнской любви: как она вставала в пять утра, чтобы перебрать гречку для его каши, или как часами вымачивала говядину для бефстроганова, потому что «он же ребёнок, ему нельзя жёсткое».
Я чувствовала себя невесткой-инвалидом, неспособной вымочить мясо до состояния облачка.
Акт третий. Генеральное сражение. Борщевой фронт.
Апофеозом конфликта стал Больной Живот Алексея. Он просто переел чипсов перед футболом, но для Галины Петровны это был сигнал к тотальному наступлению.
Она явилась на порог с авоськой, набитой свёклой, капустой и куском мяса, который мог бы накормить небольшую роту десантников.
«Отойди,дочка, — сказала она тоном главного хирурга, заходя в операционную. — Я сейчас всё исправлю».
Я наблюдала за этим, как за магическим ритуалом. Свёкла резалась с таким выражением лица, будто это был не овощ, а личный враг. Мясо закладывалось в кастрюлю с молитвой. Лавровый лист летел в бульон с посылом: «Исцели моего мальчика!»
Через три часа на столе стоял патриархальный шедевр — борщ, от одного запаха которого можно было получить прилив гемоглобина и пожизненную прописку в советской столовой.
Алексей, бледный, но счастливый, уплетал его за обе щёки. Галина Петровна сидела напротив, сияя от победы. А я пила чай и понимала, что проиграла. Проиграла вчистую. Этому борщу с его «любовью и заботой» мой суп из брокколи не мог противостоять.
Эпилог. Перемирие.
Но тут случилось неожиданное. Алексей, встав из-за стола, потянулся к моей банке с печеньем и с громким «АМ!» съел штуки три.
«Тебе же плохо!»— всплеснула руками Галина Петровна.
«Мама,— честно сказал он, — твой борщ — это сила. Но её печенье — это кайф. Без этого жить нельзя».
Воцарилась тишина. Галина Петровна посмотрела на меня. Не на невестку-неумеху, а на женщину, которая делает её взрослого сына счастливого по-свойму.
Она вздохнула.
«Ладно,— сказала она. — Только дай мне рецепт. А то Лёшенька просил, а я пеку, как раньше, с маргарином, а он говорит — не то».
Это был не белый флаг. Это был договор о разделе сфер влияния. Теперь я варю ему феттучине, а она — борщ. И мы обе знаем, что её борщ — лекарство, а моё печенье — счастье. И для одного мужчины, оказывается, нужно и то, и другое. Главное — не путать, кто какой шеф-повар.