Была зима, был вечер, было темно. Было время, когда пора возвращаться с работы домой - вот и Егоров тоже возвращался. Он ещё не успел обустроить свою личную жизнь - поэтому просто шёл домой. Не на крыльях летел и не в кандалах брёл. Тут уж кому как повезёт. И кто как потрудится. Егоров был человеком не старым и трудолюбивым - поэтому в будущее смотрел достаточно уверенно.
Проходя через почти безлюдный соседний двор, Егоров вдруг увидел явно нетрезвого мужика - и девушку. Девушка пыталась вырваться, но мужик вцепился в её руку и удерживал, изрыгая при этом матерные слова.
Егоров ускорил шаг в их сторону, чувствуя, что всё в нём закипает. Пьяных он не любил - и были на то свои причины.
Однако его опередили. Откуда не возьмись, ещё один мужик подошёл, с большой собакой.
- Девушку отпусти. Пожалуйста, - тихо и в общем вежливо сказал пьяному владелец собаки. И тот послушался, ничего даже не возразил. Девушка пошла в свою сторону, собачник в свою, нетрезвый остался стоять на месте. И тут он заметил проходящего мимо Егорова.
- Э, слышь, сюда иди! - пьяный слегка пошатывался, но внутренне, видимо, был непоколебим.
А Егоров будто и ждал этого. И даже обрадовался - тоже внутренне.
- Ну? - повернулся он и в упор уставился на шатающегося мужика.
- Чё, п...ды дать тебе?
Похоже, схлестнулись две программы, которые были сильнее их носителей. Программа пьяной самоуверенности - и программа ненависти к этой самой самоуверенности.
- Попробуй, - ответил Егоров, сжав зубы.
Пьяный издал какой-то утробный рык, двинулся к Егорову и... повалился, нарвавшись на прямой в челюсть и добавочный боковой в ухо.
На снегу мужик заворочался, ничего не соображая - но матерные угрозы из него вылетали, похоже, на автомате.
- Да ты... Я щас... тебя...
У Егорова тоже на какой-то момент отключилось соображение, он рванулся к пьяному, но усилием воли удержал себя.
- Рот закрой свой, - тихо и зловеще произнёс Егоров. - Или я тебе его закрою.
И, развернувшись, быстро зашагал прочь, чтобы, не дай Бог, не сотворить чего плохого.
И сон у него в ту ночь был плохой. "Зачем я полез? - думал он. - Не надо было. Девушку ведь уже защитили, опасности для неё не было. А я бы прошёл мимо, и всё. На каждого больного, что ли реагировать? А если он... как отчим тогда?.."
Отчима он забыть не мог. Разве забудешь? Чем он мать привлёк - Егоров не понимал, ещё маленький был на тот момент. А отчим - большой, сильный. Легко его тогда на руки поднял и покрутил даже. И шоколадку потом дал. А потом...
А потом всё чаще пьяным домой являлся. Вваливался, орал, швырялся стульями, книгами, посудой. Из дома всё начал выносить - и пропивал. И бил, жестоко бил - и жену, и её сына. Егоров со временем научился терпеть боль, уже не плакал. Только мать было жалко. Она боялась отчима, старалась не ругаться на него, даже не смотреть - а он ещё пуще зверел. От безответности звереют, это Егоров тогда чётко усвоил.
Бывало, что соседи их прятали - они же и полицию вызывали. Буяна забирали, но не сажали. Мать за него просила, жалела. Этого Егоров не понимал: как можно таких жалеть? Тем более, если он у тебя каждый день жизнь отнимает?
Потом Егоров подрос, после девятого класса поехал в областной центр, там в техникум поступил, в общежитии поселился. Он и мать, как мог, уговаривал переехать, обещал помочь жильё, и с работой варианты были.
- Не могу его бросить, - тихо отвечала мать, - несчастный он...
Однажды на зимних каникулах Егоров приехал к матери, навестить. Ему открыли соседи - мать была у них. Лежала, отходила после побоев. Ни слова не говоря, Егоров пошёл в квартиру, где был отчим. Тремя чёткими ударами повалил его на пол (тренировки по рукопашному бою дали о себе знать). Придавил коленом и доходчиво объяснил, чтобы духу его больше в доме не было, иначе ему будет очень плохо. Отчим как-то вдруг притих, поник, только вздохнул и сказал "Эх!". И ушёл.
...
Егоров оделся и вышел на улицу. Всё равно не спалось. Не думая о том, что уже ночь и надо быть осторожнее - дошёл до соседнего двора, до места своей стычки с пьяным. Никого не было.
"Может, сам поднялся? Или помогли? Отчима-то не спасли тогда, он замёрз на улице. Может, зря я его тогда выставил? А как было иначе? Надо было быть добрее? Простить? По-хорошему, по-человечески?"
Ему что-то говорили тогда на поминках какие-то родственницы, дородные, лоснящиеся тётеньки. Жалели именно покойного, говорили про сострадание, милосердие. И они же, эти тётеньки, немилосердно перемывали косточки своим зятьям за их "непутёвость" - хотя те были нормальные, не напивались, не избивали своих родных. Почему живых и нормальных - не жалеют, а гнобят? Причём, те самые, кто советует другим "быть добрее"?
Он вернулся в свою квартиру. Ту, которая ему по наследству перешла. Он всё-таки тогда смог уговорить мать переехать в тот город, где сам учился. Помогал ей во всём - с разменом, с переездом, с устройством на новую работу. Хотя всё равно мать не намного пережила отчима. Ну, хоть сколько-нибудь пожила нормальной жизнью...
Ему наконец-то удалось заснуть, а проснулся он даже раньше будильника. Удивительно, но недосыпа не ощущалось. На работу пошёл через тот же двор - по-прежнему темноватый, но утренняя темнота не то что вечерняя. У подъезда одного из домов Егоров увидел... да, того самого мужика, с которым вчера "поговорил". Тот прислонился к опоре подъездного козырька, лицо было искажено какой-то тупой болью.
- Зём, закурить не будет? - спросил вчерашний "герой". Вполне трезвым голосом.
- Не будет, - ответил Егоров и постарался побыстрее завернуть за угол дома.
"Не помнит ничего, - думал он, подходя к остановке. - Значит, не усвоил урока, неужели это всё будет повторяться? Ну, ладно, зато живой. Пока мы живы, всё возможно..."
__________________
Автор - Тимофей Михайлов (г. Самара)