"Возглас «мир всем», раздавшийся через океан, может путём сложных комбинаций перестроиться в сигнал к войне: до того капризна человеческая природа".
"Когда великие страны приведут в ясность свои взаимные отношения, мы, может быть, увидим мир не примирённый, а разделённый на два лагеря, т.е. сложится канун не вечного мира, а ещё небывалой по обширности войны, может быть, всеобщей".
"Общий ход демократической культуры не приучивает, а скорее разучивает массы относительно исполнения обязательств".
"Цветущему румянцу отношений иногда сопутствует чахотка их. Бывает и наоборот".
4 августа 1911г.
В Белом Доме величайшей из республик на днях произошло событие всемирной важности. В совершенно пустом зале, лишённом мебели, был поставлен стол из красного дерева и на нём роскошная ваза с национальными американскими цветами (золотушника). На этом как бы алтаре человечества были положены хартии договора, устанавливающего своего рода закон братства между тремя великими народами. Америка, Великобритания и Франция подписали трактат о разрешении всех возможных между ними столкновений путём третейского суда.
В строгой, почти религиозной обстановке состоялся акт, значение которого может быть огромным. Кроме Франции и Англии, президент Тафт обратился с тем же предложением о третейском суде и к Германии. Нет сомнения, новый порядок вещей, принятый культурнейшими из народов, быстро войдёт в моду, и как бы эта мода ни была, может быть, по существу странной, она воздействует тиранически на остальные державы.
Пройдёт известное время, и пример великих народов, подавших друг другу руки чрез океан, окажется заразительным. Хотим мы этого или не хотим, но раз мы не имеем силы противиться введению какого-нибудь американского кэк-уока (*англ. cakewalk, "шествие с пирогом"—это негритянский танец), то будем совершенно безсильны, чтобы не подчиниться международному арбитражу.
Могущество невесомого давления всесветной мысли громадно; мы около ста лет делали вид, что противимся введению конституционного строя, но сопротивление это было уже давно призрачным. Не в 1905 году, а ещё в царствование Александра I началась у нас медленная, но неуклонная перестройка старого режима на новый. Всеобщее раскрепощение, уборка всех перегородок, постепенное, так сказать, слияние протоплазмы общественных тканей в одну безличную массу с крайне неопределённым органическим строением,—всё это фатально привело к 17 октября 1905 года, как к своему логическому результату, и поведёт дальше по тому же пути.
Зачинатели культурных мод, западные народы вводили конституционный строй с восторженною верою в его совершенство; мы дожили в сопротивлении ему до эпохи серьёзных разочарований и, тем не менее, всё-таки приняли его. Нет сомнения, что то же будет и с идеей международного арбитража, с тою лишь разницей, что Россия, пожалуй, охотнее других держав подчинится данной моде.
Дело в том, что именно России принадлежит честь приоритета в области третейских соглашений. Нынешнее событие, очевидно, коренится в идее Гаагской конференции, составляя первое блистательное её осуществление. Недавняя русско-японская война крайней жестокостью средств и ничтожностью цели дала могучий толчок названной идее.
Россия посеяла эту идею, и она же оросила её потоками своей крови. Разбогатевшие, добившиеся земного счастья народы Запада, почти полвека не знающие большой войны, склонны, кажется, не знать её вовсе.
Из трёх держав Франция слишком угнетена разгромом 1871 г., чтобы искать приключений.
Мало удачная и крайне дорого стоившая война с Бурами показала и Англии, что современная война вообще плохо вяжется с промышленною культурой.
Что касается Соединённых Штатов, то неслыханный расцвет их благополучия они справедливо считают наградою мира, который в течение всей истории этой страны нарушался не более трёх раз.
Ряд влиятельных причин толкает великие народы к основному правилу благовоспитанности, — примирительному отношению к ближним. Однако, излишним мечтаниям предаваться было бы рано. Вместе с громадным ростом американской республики растёт её империализм, поддерживаемый вооружениями. Единственная серьёзная опасность, которая угрожает Соед. Штатам (со стороны Японии), заставляет Америку заранее ликвидировать все остальные возможные опасности. Договор о третейском суде прежде всего обезпечивает Америке тыл со стороны европейских держав.
Одновременно появились слухи об обезпечении Японией своего тыла со стороны России. В Петербург, если верить сообщениям, едет из Токио уполномоченный дипломат с предложением перевести русско-японское соглашение в союз.
«Times» многозначительно заявляет, что величайшим практическим результатом договора об арбитраже следует счесть возможность для Англии вычеркнуть из англо-японского договора обязательство, по которому Англичанам, в случае распри между Америкой и Японией, пришлось бы выступить против братского народа.
Как видит читатель, возглас «мир всем», раздавшийся через океан, может путём сложных комбинаций перестроиться в сигнал к войне: до того капризна человеческая природа. Вспомните недавние годы. Не успели подсохнуть розовые чернила Гаагской конференции, как разразились две ужаснейших войны, где никто не ждал,—на дальнем африканском юге и на дальнем азиатском востоке. Стало быть и теперь, льстить себе чрезмерными надеждами на ближайший мир никак не приходится. Великие народы расчищают поле для новых поединков. Последних намечается, как я уже писал, два: в Тихом и Атлантическом океанах. Договор о третейском арбитраже нисколько не колеблет этих двух приближающихся столкновений, а скорее является известной стадией их назревания. Культурные народы ещё раз нащупывают с всевозможной точностью, кого считать врагом, кого—другом. Естественно, вопрос этот касается, главным образом, великих держав.
Заключать подобный же договор Америке, например, с Данией или Швейцарией не имело бы большого смысла. Когда великие страны приведут в ясность свои взаимные отношения, мы, может быть, увидим мир не примирённый, а разделённый на два лагеря, т.е. сложится канун не вечного мира, а ещё небывалой по обширности войны, может быть, всеобщей.
России нет ни возможности, ни выгоды противиться идее третейского арбитража. Напротив,—какова бы ни была всесильная мода, следует использовать вовремя все её хорошие стороны и самую лучшую из них—новизну. И не вижу основания, почему бы нам теперешние союзные и полусоюзные отношения с некоторыми державами не перевести в арбитральный договор. В сущности, со всеми странами, с которыми нам делить нечего, такой договор возможен и, пожалуй, даже нравственно обязателен.
Благородство наций, как отдельных личностей, высшим интересом ставит не выгоду, а справедливость. Россия в течение двух столетий со времени Петра Великого считалась грозой народов. Эта репутация, совершенно неосновательная, стоила нам очень дорого. Если Россия была грозой народов, то из тех гроз, которые стоят над горизонтом и проходят мимо.
Мы угрожали (в Семилетнюю войну) Пруссии и вместо состоявшегося завоевания—укрепили её. Мы угрожали славянской Австрии—и укрепили её (в 1848 г.), угрожали Константинополю, угрожали Персии и угрожали Индии, и все эти угрозы прошли для них вполне благополучно.
Между тем, иллюзия этих угроз сложила вокруг нас ответную вражду народов, уже весьма вещественную. И крымская, и манчжурская войны мотивированы нашими врагами необходимостью остановить завоевательный разлив России. Если в действительности такого разлива нет, то полезно, наконец, это засвидетельствовать документально, и арбитральные договоры могут сослужить нам в этом отношении большую службу.
Просто—союзные отношения всегда подозрительны, ибо союз есть скрытая форма коалиции. Гораздо внушительнее было бы заранее принятое обязательство переносить все предметы распрей на третейский суд. Хотя при отсутствии органа, исполняющего третейские решения, они имеют платонический характер, но уже один факт, что Россия при её могуществе добровольно подчиняется третейскому разбирательству, может установить к нам более доброжелательные чувства всего света.
Является щекотливым вопросом, возможно ли для нас арбитральное согласие с ближайшими державами, вражда которых уже заявлена против нас и с которыми поединок в ближайшем будущем уже как будто готовится. Ввиду вызывающего образа действий этих соседей (я намекаю на Австрию и Китай), мне кажется, прекрасные слова о вечном мире следует отложить до более благоприятного времени, а теперь следует с всемерною поспешностью готовиться к обороне.
Идея третейского суда отличается соблазнительною простотой и в силу этого легко покоряет массы. Подобно конституционализму и социализму,—пацифизм необыкновенно быстро делается популярным,—до такой степени, что широкие слои общества и даже армии (напр., во Франции) вовлечены в антимилитарное движение.
К сожалению, природа безконечно сложнее простых идей. Можно сколько угодно восхищаться солнечной погодой, но зонтик и калоши необходимы. Поэтому, мне кажется, мудрые правительства ещё не скоро начнут придавать арбитральным соглашениям характер гарантии от войны.
Последний договор между культурнейшими державами, налагая обязательства прибегать к третейскому суду, предоставляет, однако, их доброй воле исполнять эти обязательства. Стало быть, в решающем момент обезпечение мира сводится к паутинной нити. Порвите её—и вы свободны. Надо ждать ещё очень долго времени, чтобы даже передовые христианские народы воспитались в религии совести, в привычке долга.
Общий ход демократической культуры не приучивает, а скорее разучивает массы относительно исполнения обязательств. Война всегда была разряжением страстных сил,—стихия её не разум, а темперамент. Можно ли поручиться за столь неустойчивое равновесие, какое представляет собою мнение общества, т.е. политической толпы?
Сегодня почему-то держится искренний мир, а завтра может вдруг загореться искренняя война, а может быть, ни сегодня, ни завтра не бывает полной искренности, и народы всё-таки воюют.
Войну решает иногда даже против воли сторон слепая инерция событий.
Если отдельные люди женятся или стреляются на дуэли очень часто без серьёзных оснований, то и народы дружат или дерутся нередко «так себе», без строго взвешенных причин. Разве уж франко-германская вражда разумнее австрогерманской дружбы? Обе соседки были одинаково разгромлены Германией, и если кому последняя продолжает угрожать, то конечно Австрии, владеющей 12 миллионами необъединённых Немцев.
Между тем, с Австрией стоит теснейший мир, а против Франции направлен вечно отточенный нож.
Или Турция: только что ограбленная Австрией, Османская империя недвусмысленно готовится к борьбе с Россией.
Или Италия: освобождённая от австрийского засилья при могучей поддержке «Франции, Италия вступила в союз с Австрийцами против Французов.
Мне кажется, ошибку делают те, кто международную жизнь уясняет себе логически. Политику, как природу, нужно принимать, как она есть, во всей часто парадоксальной неожиданности. Цветущему румянцу отношений иногда сопутствует чахотка их. Бывает и наоборот.
Если в самом деле правда, что к нам едет, параллельно пути солнца, вчерашний враг с миртовой веткой, то чрезвычайно интересно, как мы выкрутимся из этого нелёгкого затруднения. Логика чувств, казалось бы, не допускает в данном случае союза. Не успев износить сапог, в которых мы отступали в небывалом унижении на полях манчжурских,—казалось бы, нельзя мириться с Японцами до полного забвения, до сердечной дружбы. Натуральное чувство гордости народной требует реванша: победи мы Японцев в следующей войне, мне кажется, нравственное равновесие вновь установилось бы, и союз был бы возможен не на бумаге только.
Увы,—всё это только «казалось бы» и «кажется»,—на деле же союз с Японией чрезвычайно вероятен. Почему? Да просто потому, что у нас в решающий момент не хватит здоровой страсти, немножко недостанет темперамента, как было под конец войны, и более здоровая сторона одолеет морально-ослабевшую.
Непременно явятся мудрецы, которые скажут: ну что ж,— раз союз, то и слава Богу,—стало быть, хоть на время кошмар войны будет предотвращён. Разве мы можем воевать сейчас с Японией? Лучше в союзе с ней отстоять хоть то, что имеем.
Союз, очевидно, предлагается или против Китая, или против Америки. Если против Китая, то чего же лучше: расходы и барыши пополам. Если же против Америки, то ясно, что не нам с ней придётся воевать, а Японии. Так и пусть себе воюет на здоровье. Маленькое кровотечение из носу для будущего друга нашего полезно,—слишком уж кровь у него бросилась в голову от счастья. Как ни поверните, союз с Японцами нам выгоден,—не сделаем же мы опять той ошибки, как в 1902 г., когда приезжал Ито... И т.д. и т.д.
В таком роде рассуждать будут, мне кажется, мудрецы, и, может быть, логически они будут совершенно правы. Разве нам впервые отказываться от реванша в своей истории?
Побитые, главным образом, Французами под Севастополем, мы совершенно забыли об этом обстоятельстве, и если сделали ошибку, то разве в том, что забыли это не так быстро, как Австрийцы свою Садовую. Может быть, если бы тот же союз, что нас связывает с Францией, мы заключили с империей, а не с республикой, то история сложилась бы совсем иначе, и мы не были бы выброшены ни с Ближнего Востока, ни с Дальнего. Надо уметь прощать, и надо уметь это делать вовремя.
Япония—большая сила,—союз с силой предпочтительнее союза с слабостью. Обезпечив этим союзом тыл на Дальнем Востоке, мы спокойнее можем встретить угрожающий напор Австрии. Предложение союза со стороны Японии означает поворот японской политики по направлению, обратному от России. Это намерение следует только приветствовать и благословлять. Так будут говорить умные люди.
Но возможно, вмешательство иррационального элемента—сильнее мудрости. Возможно, что при всей выгоде союза нам просто стыдно будет заключить его,—более стыдно, чем даже Портсмутский мир. Хотя великие наши государи—вроде Ивана III и Петра I—довольно философически относились к чувству временного унижения, но иногда маленькое унижение нестерпимее большого.
Союз с Японией несомненно несколько унизит нас в мнении всего света, но выгоды его скоро могут заставить забыть это унижение. Я не думаю, чтобы Россия когда-нибудь стала к Японии в те полувассальные отношения, какие подчиняют Австро-Венгрию Германии, но в какую-то не совсем почётную роль мы неизбежно попадём. Не может ли в данном случае сослужить нам службу le dernier сrі (*последний крик) международных соглашений—арбитральный договор?
Слишком обязывающая форма союза в данном случае не подменима ли менее обязывающим третейским соглашением? Ведь Японии всего важнее обезпечить наш нейтралитет в возможной войне с Америкой, а на каком нотариальном бланке он будет засвидетельствован—не всё ли для неё равно? Читателям, конечно, известно, что третейские договоры заключаются не на веки.
В общем, идею мирного разрешения международных ссор следует приветствовать.
Я держусь мнения, что война была когда-то благодетельным явлением. В качестве острой борьбы за существование, войны истребляли слабые народности и выдвигали сильные. Но с крайним развитием мирной культуры и военной техники войны очевидно выродились. Современные народы воюют как профаны, ибо воюют слишком редко. Войны ещё существуют, но ведутся уже не воинственными народами, и скоро в общей буржуазной трусости погаснет последняя искра военной страсти. При таком обороте дела, может быть, народам всего лучше не воевать вовсе. Возможно, что древние великие методы человеческого совершенствования природа заменяет иными, более мирными. Эти методы уже давно покоятся в предчувствии,—например, идея третейского соглашения была известна уже Георгию Подебраду (*король чешский, 1420-1471). В ещё более древнем Амфиктионовом суде мы имеем прообраз новых отношений, начинающих связывать великие державы.
Но подобно воздухоплаванию, о котором мечтал ещё Икар,—идея международного трибунала осуществляется только на наших глазах. Что ж, остаётся поздравить себя с счастьем жить в век великих осуществлений. Икары уже летают и наживают на этом состояния.
Но вот что следует твёрдо помнить: хотя Васильев прилетел из Петербурга в Москву, но это отнюдь не упраздняет Николаевской железной дороги. Сама эта железная дорога до сих пор не упразднила способа, каким Радищев делал то же «путешествие из Петербурга в Москву». Стало быть, третейские международные суды никак не должны ослаблять энергию наших вооружений и не должны вести к мысли, будто войны уже отменены. Пусть они ведутся всё более трусливо и бездарно, без эпических, как некогда, походов, без героических битв. Это не уменьшает ужасов человекоистребления.
Чисто фабричная, при посредстве машин, человеческая бойня угрожает теперь цивилизации, может быть, больше, чем встарь.
Прежде воевали маленькими армиями, и военная кампания походила на взаимную охоту. Нынче воины вызывают целое переселение народов и истребление рас. Поэтому, несмотря на эффектную пропаганду пацифизма и даже на столь красивые выступления, как в Вашингтоне, всё-таки наилучшим средством оберечь блага мира остается тщательная подготовка к войне.