"Со стороны «бедных родственников» никогда не ждите ничего, кроме зависти, а если вы ещё имеете глупость облагодетельствовать их хоть раз в жизни,—то ничего не ждите, кроме оскорблённой жадности и желанья, при случае, всячески нагадить вам".
"Во всех важных отношениях Россия имеет право сказать: «славянство—это я»".
"У нас со времён Юрия Крижанича верили в славянское «братство»,—верили без доказательств, скорее—вопреки им".
"Подобно всем народам, Россия, Божией милостью, питается собственным могучим ростом, энергией деторождения и увеличивается не извне, а изнутри".
5 июля 1911 г.
Белградский скандал, устроенный России «братьями» - Поляками при благосклонном содействии некоторых братьев-Сербов, тяжело ранит гордость—не русской нации, ибо она стоит выше уровня каких бы то ни было скандалов. Белградское неприличие оскорбляет лишь тех русских мечтателей, которые до сих пор сентиментально вздыхают о славянском братстве.
Больно и горько им видеть, как в Белграде до того пало обаяние России, что нескольким ничтожным Полячкам под силу запретить играть русский национальный гимн, гимн славянского народа, освободившего—если говорить правду—тот же Белград из-под турецкой пяты. Больно это и горько, но пусть г-да чувствительные мечтатели пеняют в этом случае на себя. Вольно же им, презирая здравый смысл и действительность, жить в области каких-то розовых снов.
Серьёзной части русского общества нет ни малейшего основания тратить на белградский скандал более минуты внимания. Иного отношения мелко-славянских народцев к России мы и ждать не могли. Со стороны «бедных родственников» никогда не ждите ничего, кроме зависти, а если вы ещё имеете глупость облагодетельствовать их хоть раз в жизни,—то ничего не ждите, кроме оскорблённой жадности и желанья, при случае, всячески нагадить вам.
Что такое славянство в его мировом значении? Славянство—это мы, Русские, и пока, к сожалению, никто больше. Остальные славянские племена слишком малочисленны: на 100 миллионов Русских—остальных Славян наберётся едва ли до 40 миллионов,—а главное—они так раздроблены, так глупо разъединены и так враждебны друг к другу, что политического и мирового значения не имеют вовсе.
Большинство зарубежных Славян состоят под немецко-венгерско-турецким игом, и неспособность их свергнуть это иго слишком доказана. Меньшинство нерусских Славян хоть и имеют государственную независимость, но кто же, однако, серьёзно считается с Черногорией, Сербией или даже Болгарией? Даже Болгария—наиболее нам верная славянская народность—настолько незначительна, что в мировом процессе её воля не учитывается вовсе. Это чрезвычайно жаль, но факт таков, что вне России славянства в политическом смысле нет. Слишком мало данных к тому, чтобы и в будущем сколько-нибудь влиятельное славянство сложилось вне России. Будущее предсказывается обыкновенно прошлым, а ведь и в прошлом, до глубин истории, нерусские Славяне не умели создать сколько-нибудь мощной и прочной государственности. Вместо того, чтобы разбить Немцев, Венгров и Турок,—западные Славяне только и могли, что быть сами разбитыми своими соседями. Причин разгрома западного славянства множество, но общий знаменатель этих причин—славянская слабость, славянская безхарактерность и, как особенно горькое последствие безхарактерности,—склонность к разъединению, к взаимной грызне.
Из всех западных Славян только Польша создала когда-то довольно крупное государство, но ведь и то благодаря лишь могучей поддержке Литвы, т.е. Западной России. Занимая центральное положение в Европе и будучи защищена от азиатских нашествий, Польша в конце концов ровно ничего не придумала лучше, как сгнить заживо и разлезться по всем швам.
Такая общая судьба западного славянства даёт основание Немцам считать наше племя как Düngervolk, как подстилку для их расы, простой этнографический материал.
Нечто иное представляет собой восточное славянство, великая держава, называемая Россией. Будущее наше неизвестно, но в прошлом у нас имеются достаточные доказательства способности жить и себе на славу, и на страх врагам. Правда, мы и весь свет ещё находимся под впечатлением постыдного поражения, только что нанесённого нам Японцами, но ведь теперь-то заведомо известно, что поражением этим мы обязаны исключительной бездарности тех учёных генералов, которым была поручена армия и флот. Последнюю войну нельзя иначе рассматривать, как несчастнейшую случайность, какая бывает со всеми народами. Минуя эту случайность, и рассматривая Россию во времени, безпристрастие требует признать её как одну из стран наиболее победоносных.
Не даром же Россия разбросала кругом себя враждебные народы и ниспровергла столько царств. Во всяком случае, если в славянстве возможны какие-либо мечты о великодержавной роли, то они немыслимы вне России. Это—со стороны национальной мощи.
Что касается национальной культуры, то при всех своих бедственных условиях Россия идёт и в этом отношении впереди славянства. Ни одна из маленьких славянских стран, не исключая Польши, не имеют столько замечательных учёных, пользующихся признанием и на Западе, ни столько великих писателей, ни столько артистов разнообразных искусств. Все славянские страны, вместе взятые, не дают в общечеловеческий прогресс того крупного вклада, какой даёт Россия. Таким образом, во всех важных отношениях Россия имеет право сказать: «славянство—это я».
Русское племя составляет и по численности больше ⅔ славянства: кворум, стало быть, достаточно решающий. Не нам приходится чего-либо искать у западных Славян, а им у нас. Не они проливали в безчисленных битвах кровь за наше освобождение, а мы за их, и проливали, как известно, не без успеха. Именно русский меч, а не какой иной, сокрушил монгольскую силу. Если Австрия отвоевывала когда-нибудь провинции Турции, то только в свою пользу, Россия же—в пользу самих Славян. В этом с нашей стороны, сказать правду, было меньше благоразумия, нежели мечтательности. У нас со времён Юрия Крижанича верили в славянское «братство»,—верили без доказательств, скорее—вопреки им. Если бы силы, растраченные на помощь славянству, Россия вложила в собственное устроение, она оказала бы, может быть, гораздо более серьёзную услугу и себе, и славянской идее. Истинное значение славянской идеи не в том, чтобы восстановлять из праха развалины маленьких западно-славянских царств, а чтобы отстоять одну великую и ещё далекую от разрушения славянскую империю. Надо помнить, что Россия не несокрушима. Если вести дон-кихотскую политику, если защищать чужое, не жалея своего, то в конце концов даже безмерные силы могут быть истощены. Печальные признаки некоторого истощения нашей великой расы уже налицо. Надо уметь вовремя остановиться. Национальному мотовству пора положить предел. (Выделено мной - Ред.).
Мечтательный альтруизм нашей политики относится не к одним славянским развалинам. Может быть, с ещё большим отсутствием практического расчёта Россия посылала свои мужественные войска спасать от Франции троны мелких итальянских тиранов, спасать Германию от Наполеона, спасать Турцию от взбунтовавшегося Египта, спасать Габсбургов от взбунтовавшихся Венгров, спасать Соединённые Штаты от Англии, спасать Корею от Японии.
До самых последних дней мы остаёмся верными этой странной политике вмешательства в чужие дела. Ведь и сейчас, когда пишутся эти строки, русские отряды, которых цель—защищать Россию, томятся от ужасающей жары в далёкой Персии, защищая Персию от внутреннего распада.
Ещё только на днях, если верить газетным слухам, мы пытались вступиться за каких-то Малисоров, смешивая их, может быть, с Малороссами, и крайне тревожились за участь Марокко.
Уступив Австрии коренную часть русского племени—Червонную Русь, наследие древней нашей династии,—мы имели проклятую историей ошибку (опять-таки чисто мечтательную) присоединить к себе Польшу.
Александр I думал этим присоединением восстановить братское славянское королевство из развалин и дать ему новое бытие в семейном союзе с нашей могущественной империей. Мечта странная, плачевно разбившаяся о суровую действительность. Уже присоединив Польшу, мы в одно пятидесятилетие имели с нею две кровавых войны, два бунта, если не считать третьим революционной анархии недавних лет.
Сущность рокового для России польского вопроса в том, что мы, воображая усилить себя захватом Польши, до крайности ослабили себя им. Под видом «братского» славянского народа мы ввели под свою крышу закоренелого врага, врага тысячелетнего, который в течение долгих веков угнетал Западную Русь и который в этом угнетении привык видеть историческое своё призвание.
Это значило поистине отогреть змею за пазухой.
Россия до раздела Польши развивала свою титаническую силу на одном начале: начале национальной чистоты своей, национального единства и свойственного единству—единодушия.
Если не считать менее крупной ошибки—внедрения в нашу черту Ливонского ордена,—то старая Россия имела одно русское племя, одного Бога, одну веру, один язык, одно отечество, одну органически-родную культуру, пафосом которой была страстная любовь к родине.
Вот в чём был источник нашего национального торжества под небом.
С крушением старой русской аристократии, когда наплывшая инородчина замутила разум правящего класса, мы начали тратить силы великого племени на безумную защиту чужих интересов, презирая собственные. Мы доверчиво ввели в родные стены заклятых врагов своих, не подозревая, что отныне вся их цель будет состоять во внутреннем предательстве, внутреннем и внешнем разрушении России.
Аристократии польской, заслужившей свои титулы на многовековом причинении вреда России, мы сохранили эти титулы и слили её с своей аристократией, т.е. отравили изменою тот класс, который во всякой стране стоит в самой твердыне нации. Вместе с польской ненавистью мы ввели в организм свой и ту проказу, которою эта страна страдала—паразитное жидовское племя.
Поистине самоубийственным для нас был захват Польши, и если в нём кроется, кроме неумного сентиментализма, ещё грех восьмой заповеди, то как жестоко мы были за него наказаны! Более мудрая, более национальная политика в отношении Польши удержалась бы в границах екатерининского принципа, выбитого на медали: «отторженная возвратих» (*«Отторженная возвратих» — девиз времён российской императрицы Екатерины Великой, связанный с разделами Речи Посполитой и присоединением западнорусских земель к Российской империи.).
Мы имели право и исторический долг вернуть от Польши Западную и Червонную Русь, т.е. своё собственное русское племя, но не имели ни права, ни расчёта захватывать коренную Польшу. Отвоевав Малую, Белую и Червонную Русь, мы должны были тщательно очистить их от внедрившегося инородческого элемента,—польского и еврейского, причём тогда, в эпоху завоевания, это было сделать не трудно. И Поляки, и Евреи числились на коренных русских окраинах лишь десятками, много сотнями тысяч. Их следовало, как непрошенных гостей, удалить с нашей территории, восстановив однородность и единодушие отвоеванного населения с Россией центральной. В самой же Польше (этнографической), как и в её заразе—жидовстве— для нас не было никакого интереса.
Нам не следовало касаться этого гнойного трупа, тем более—поглощать его. Сумела ли бы Польша воскреснуть или попала бы в немецкое брюхо—это её печаль,—у нас же слишком достаточно своих забот. Приковав к себе чуждое, враждебное, воспалённое к нам лютой ненавистью польско-еврейское гнездо, мы совершили величайшую измену себе и в своём лице—славянству. Романтика нас заела: даже Пушкин с его острым умом не видел всех ужасных последствий польского вопроса (впрочем, он и не дожил до них). «Славянские-ль ручьи сольются в русском море? Оно-ль изсякнет?—вот вопрос», - писал он. Он не подозревал опасности от иных ручьёв, несущих в море не столько тощие струи свои, сколько гной и грязь.
Если Россия есть—море славянства, то, спрашивается, нужны ли для него ручьи? И разве в самом деле в западном или южном славянстве лежат истоки великого всероссийского племени?
Подобно всем народам, Россия, Божией милостью, питается собственным могучим ростом, энергией деторождения и увеличивается не извне, а изнутри.
«Поляки могут обрусеть, Сербы могут обрусеть...» Какая наивная, какая до глупости жалкая мысль, подсказываемая абсолютным невежеством! Конечно, если ассимилируются с нами (в ничтожном проценте) Татары, то почему не русеть и Полякам, и Евреям, но на каждого обрусевшего инородца русские женщины дают ежегодно тысячу коренных русских без всяких хлопот ассимиляции, без всякого лицемерия «братства», всегда похожего на фальшивую монету.
Не на «братьев» двоюродных и троюродных должна полагаться Россия, а на родных сыновей своих, которых может иметь в любом количестве.
Со времён Каина мечта о братстве народов такая же безпочвенная мечта, как о равенстве и свободе. Всё это прекрасные вещи, но существующие лишь в воображении: в действительности их нет. Те простаки, которые принимают призраки за действительность, пусть не удивляются на кое-какие неприятные сюрпризы вроде белградского скандала.
О наших отношениях к славянству я говорил не раз: «Поменьше фраз», господа, поменьше фраз! Довольно красивых лозунгов, похожих на мыльные пузыри! Западные Славяне когда-то преувеличивали свои надежды на Россию,— тем смешнее нам преувеличивать надежды на Славян. Пора вернуться к реальным отношениям, пора смотреть друг на друга, как на иностранцев, что мы в действительности и есть.
И Поляки, и Чехи, и Сербы, и Болгары—такие же иностранцы для нас, как мы для них, ибо мы друг друга прежде всего не понимаем и понимать на каком-либо общем славянском языке не хотим. Если говорить в частности о съезде славянских журналистов, то, собственно, кому он был нужен? В каждой славянской стране, конечно, найдётся несколько журналистов, которые не прочь поораторствовать, но что такое может быть сказано серьёзного на съезде журналистов, что не могло бы быть с ещё большим удобством напечатано и прочитано? Ведь сама печать есть непрерывный съезд мнений—и не что больше. Если славянские журналисты не читают друг друга по незнанию языка или вследствие неинтересности статей, посвящённых чуждым вопросам, то ведь то же самое обнаруживается и на конгрессах печати. Съехавшиеся в Белград славянские журналисты только лишний раз поставили спектакль славянской розни и отсутствия того, во имя чего они собрались.
Разноязычное, разноверное, разнотипное, многонациональное славянство—что же это за славянство? Не похоже ли оно на ликвидацию вавилонской башни, которую «братские народы» когда-то строили, пока не передрались?
Меня лично, как русского Славянина, оскорбляет не то, что какие-то там Полячки и сербские приспешники их игнорировали Россию, отказавшись прослушать её национальный гимн. Игнорирование такого факта, как Россия, представляет не более как игнорацию, предосудительную для них, а не для нас. Мне лично обиднее отсутствие на славянском съезде славянского гимна, т.е. хоть одной такой песни, которую все Славяне считали бы общей, всем родной песней. Гимн—звучащее знамя, и оно не развевалось над славянским съездом. Слышались многоязычные, подавляющему большинству непонятные речи журналистов, решительно ничего общего между собою не имеющих. Затея, очевидно, вышла пустая, никому ненужная.
Из всей славянской журналистики только русская имеет некоторое значение, выражая собою сознание большой державы. Если славянской журналистике желательно общение с русской, то прежде всего ей следует принять язык наш, как общеславянский. Вне этого основного требования славянство для нас, как и для всего света, непонятно и совершенно неинтересно.