Проработавший в издательстве «Молодая гвардия» почти четверть века главный редактор Андрей Петров в интервью с Игорем Шараповым, записанном в 2014 году, неоднократно подчеркивал: «молодогвардейская историческая школа», в которую вошли «Аполлон Кузьмин, Вадим Кожинов, Юрий Селезнев, Борис Тарасов, Юрий Лощиц и целый ряд других замечательных историков и писателей» [7] дала лучшие результаты работы и во многом определила «творческую линию издательства» [7].
При этом главный редактор ни разу не упомянул про то, что практически все названные авторы пришли в «Молодую гвардию» с 1976 по 1980 год, когда редактором серии ЖЗЛ, сумевшим привлечь наиболее талантливых историков и писателей, был Юрий Иванович Селезнев. Именно он сплотил вокруг проектов издательства как названных в интервью, так и не названных авторов: Михаила Лобанова, Олега Михайлова, Арсения Гулыгу, Сергея Семанова, Игоря Золотусского, Виктора Петелина и др. Они же образовали, по словам Петрова, «историческое почвенничество» и «славянофильский вектор» развития издательства, который редактору по одному ему ведомой логике видится также «евразийским» [7].
Но не этим привлекло меня интервью редактора «Молодой гвардии», а тем, что в нем названа иная, «не менее славная писательская обойма» [7]. Приведу весь список, озвученный Петровым: Александр Архангельский* и Людмила Сараскина, Алексей Варламов и Дмитрий Быков*, Валентин Курбатов и Захар Прилепин, Владимир Новиков и Майя Кучерская, Юрий Поляков и Лев Данилкин, Павел Басинский и Владислав Отрошенко и еще многие-многие другие» [7]. В «славную обойму», противопоставленную «исторической школе», попали не только несовместимые по убеждениям люди, но и те, кто вообще не писал книг для серии ЖЗЛ, а привлекался издательством в различных проектах, например, Ю.М. Поляков и В.Я. Курбатов. Остальные писали, и, видимо, они названы Петровым «лучшими из лучших» [7].
О признанных в России иноагентами А. Архангельском* и Д. Быкове* говорить не буду: о них неоднократно упоминал и писал Ю.М. Павлов [10; 13; 14]. Качество и глубину гремевших на всю страну текстов Прилепина и Сараскиной в серии ЖЗЛ также неопровержимо-аргументированно охарактеризовал в своих работах Юрий Михайлович [9; 11; 12]. О провалах в варламовском изложении биографии Василия Шукшина в 2017 году отзывался друг писателя, актера и режиссера А.Д. Заболоцкий [1]. Недостаткам текста Варламова о Василии Макаровиче в контексте других критических работ посвящена моя статья 2019 года «Критическое разноголосье: заметки накануне юбилея Василия Шукшина» [2].
Отмечу также, что названные в предыдущем абзаце авторы биографий – и иноагенты и не иноагенты – ценностно близки друг другу. Укажу и на другое: все эти творцы были неоднократно премированы на самом высоком уровне. Приведу всего три примера: премия «Большая книга» в 2006 году была вручена Д. Быкову* за «Бориса Пастернака», в 2017 году досталась Л. Данилкину, написавшему о Владимире Ленине, а в 2021 году ее получила М. Кучерская за повествование о Николае Лескове.
Конечно, Петров нарисовал в интервью красивую картину, не рассказав о серии ЖЗЛ главного. Основанная в 1890 году серия была в советское время возобновлена по инициативе М. Горького в 1933 и с этого времени страдала серьезным недостатком: советская идеология не позволяла развернуться на страницах изданий правдивому жизнеописанию русских творцов, полководцев, ученых, деятелей иных сфер. Если в жизнеописаниях «святых» советской эпохи – бунтарей, противников самодержавия, всех, кто пострадал от властей до революции, – принято было всячески нахваливать героев, скрывая их человеконенавистничество и другие «слабости», то в биографиях дореволюционных персон, искренне верных Богу, монарху и Отечеству, многое умалчивалось или перевиралось. Приведу два характерных и показательных примера. Выпущенная в серии ЖЗЛ в 1966 году книга Л. Хинкулова «Тарас Шевченко» не содержала даже намека на клиническую русофобию «кобзаря» [17], хотя к этому времени давно были опубликованы и все произведения, и все дневники, и вся его переписка. А в созданной Г. Серебряковым биографии Дениса Давыдова, вышедшей в перестроечном 1985 году, поэту и воину-патриоту, герою многих войн, оставившему прекрасные воспоминания о боевых походах, приписывались антиправительственные настроения, якобы высказанные в 1831 году в компании с Пушкиным, Вяземским и другими приятелями в связи с восстанием в Польше [16, с. 398]. Кроме этого, как пишет автор, Давыдов после получения приказа присоединиться к войскам, подавлявшим восстание, проявил сознательное нежелание ехать на театр боевых действий [16, с. 399]. Оставленные же Давыдовым глубоко патриотические «Воспоминания о польской войне 1831 года» Серебряковым игнорируются.
Нечто подобное стало происходить и в постперестроечные времена: только советский дискурс был заменен на либеральный подход, который стал доминировать в жизнеописаниях самых разных персон, причисленных к сомну «замечательных». А огромные тиражи сменились премиальными наградами от такого же либерального жюри.
В связи со всем сказанным возникает вопрос: в чем специфика «исторического почвенничества» и «славянофильского вектора», проникшего из книг 1970-1980 годов и в издания XXI века? (Вспомним хотя бы книги В. Ганичева о святом флотоводце Федоре Ушакове (1990), отца и сына Куняевых о Сергее Есенине (1995), А. Николюкина о Василии Розанове (2001), Н. Коняева о Рубцове (2001), А. Сегеня о Филарете Московском (2011)). В первую очередь специфика в самом предмете биографии и во взгляде на него. Среди выбранных для жизнеописания персон русские мыслители, государственные деятели, писатели, полководцы, святые, то есть те, кто выступил строителем, идеологом, апологетом, внимательным исследователем, художником русского мира, а в годы советской власти или был оттеснен на задний план общественного внимания, или получил несправедливые оценки от апологетов коммунистической идеологии и социально ограниченного пролетарского гуманизма. К таковым относятся И.А. Гончаров, Дмитрий Донской (Ю. Лощиц), А.К. Толстой (В. Петелин), А.Н. Островский и К.С. Аксаков (М. Лобанов), Н.В. Гоголь (И. Золотусский), А.В. Суворов и А.Н. Куприн (О. Михайлов), А.А. Брусилов (С. Семанов), В.Н. Татищев (А. Кузьмин), Ф.М. Достоевский (Ю. Селезнев) и др.
Специфика взгляда представителей «исторического почвенничества» на предмет повествования воплотилась в творчестве названных и не названных авторов, и особенно в книге редактора и вдохновителя русского «поворота» в серии ЖЗЛ Ю.И. Селезнева «Достоевский» (1981). Его понимание писательской миссии заявлено уже в эпиграфах как к первой части повествования о Федоре Михайловиче, так и к первой главе. Селезнев открывает книгу фразой из романа «Герой нашего времени», подчеркивая, что будет смотреть на Достоевского с пристальнейшим вниманием к истории его души, к его внутреннему миру, а писать – «без тщеславного желания возбудить участие или удивление» (М.Ю. Лермонтов). Слова другого эпиграфа из известного письма Достоевского, отправленного брату в 1839 году, проявили задачу автора: разгадывать тайну человека, чтобы стать человеком [15, с. 5]. Два эпиграфа начальной главы книги раскрывают ключевую тональность работы. Первый из них – слова Христа из Евангелия от Иоанна о зерне, которое если «не умрет, то останется одно, а если умрет, то принесет много плода» (Ин. 12:24). Так Селезнев подчеркивал неразрывную соотнесенность судьбы и творчества Достоевского с евангельской идеей жертвенности, христианскими идеалами и выражал свое понимание сущности настоящего жизнетворчества. Второй эпиграф – цитата из книги Томаса Вулфа «Взгляни на дом свой, ангел» – выражал концепцию исторических взаимосвязей, реализованную в биографии: «Каждое мгновение – плод сорока тысячелетий» [15, с. 6]. А эпиграфы последующих частей и глав развивают обозначенные в начале книги евангельские и бытийные смыслы.
Всю книгу о Достоевском пронизывает христианское отношение к миру, соединяющее героя и автора. Селезнев, как бы акцентируя внимание читателя на этом, часто использует в книге прием несобственно-прямой речи, в которой голос и сознание повествователя сливаются с голосом и сознанием героя. Приведу примеры: «С одним не мог согласиться Достоевский: не изображать, а преображать внутренний мир человека и человечества – вот цель, призвание, назначение искусства, его высочайшая миссия. <…> Христос дал идеал новому времени, и человечество стало иным…» [15, с. 101]; «…снял новую квартиру… и, конечно, как всегда, с видом на церковь» [15, с. 111] (с. 111); «Я принадлежу частию не столько к убеждениям славянофильским, сколько к православным, то есть убеждениям крестьянским…» [15, с. 445]; «…когда накатывало… сомнение, он открывал наугад то свое, заветное, “каторжное” Евангелие и читал первые строки, стараясь отыскать в них вечный ответ на мучающие его вопросы» [15, с. 536].
Дети, семья, дом, народ, Родина, вера, Бог – вот опорные понятия книги Селезнева и отображенной в ней личности Достоевского. Наиболее проникновенные главы написаны именно о семье писателя, его взаимоотношениях с Анной Григорьевной, о переживаниях за здоровье и судьбу детей, а также о любви к Пушкину, к русскому народу, к Богу, о стремлении служить будущему России.
Прямых отсылок к Православию в работе Селезнева немного, но они есть и их количество увеличивается к концу повествования. Например, показана молитва писателя: «Дал бы только Бог (вопреки советскому правилу напечатано с большой буквы. – Н.К.) дожить до радости – увидеть деток подросшими, окрепшими…» [15, с. 416]. Есть размышление Достоевского о причинах распада общества, где слово «предание» воспринять можно только в религиозном смысле: «Начало зла – в отсутствии предания, высшей идеи, без которой нет ни человека, ни семьи, ни общества, ни нации, ни понимания между ними, хотя идей хоть отбавляй, и все сваливаются на человечество как камни, и что ни идея, то разрушительная» [15, с. 434]. Приведу еще пример, в котором однозначно обозначено поле понимания слов «вера» и «Слово»: «…началась бы жизнь – с ее страданиями, отчаяниями, надеждой, с ее великой верой в неистребимое, вечное, могучее, все возрождающее Слово» [15, с. 435]. Очевидны и обращение к Богу с молитвой, и понимание, что без «Предания» жизнь оскудевает и разрушается, и проявленную в контексте эпиграфов мысль, что «все возрождающее Слово» – это Христос. Да, эти смыслы в книге приглушены, как бы спрятаны, но они образуют главные идеи. А если к сказанному прибавить беззаветное служение автора жизнеописания народной правде, Родине, заветам русской классики, то становится очевидной и воплощенная в книге христианская основа личности Достоевского, и органичная близость автора жизнеописания к ценностям Православия.
«Дань социализму» – так можно назвать еще одну важную черту селезневской книги. Эта дань подобна той, которую платила Русь Золотой Орде, когда при внешней чужеземной зависимости народ внутренне, духовно оставался свободным и копил силы для избавления от вражьего ига. В книге есть главы, в которых присутствуют цитаты из работ Ленина, Герцена, Михайловского, декабристов, отсылки к социалистическим идеям. Но они оттеснены на второй план, стилистически приглушены в сравнении с теми, в которых рассказывается о внутренних противоречиях Достоевского, о его взаимоотношениях с Анной Григорьевной, где повествуется о радостях и печалях семьи, о воспринятом с детства народном христианском идеале и о глубочайшей личной скорби от страдания невинных деток.
***
Совсем иного плана биографическая работа М.А. Кучерской «Н.С. Лесков: прозёванный гений». Название книги напоминает иные книги серии ЖЗЛ: «Леонид Леонов. “Игра его была огромна”» (З. Прилепин, 2010), «Ленин. Пантократор солнечных пылинок» (Л.А. Данилкин, 2017), «Евтушенко: Love story» (И.З. Фаликов, 2017), «Шолохов. Незаконный» (З. Прилепин, 2023) и др. В каждом заголовке ощутим вызов читающей публике, эпатаж. У Кучерской он проявился в незаковыченной цитате из стихотворения И. Северянина.
Однако «прозёванность» писателя (то есть невнимание к нему) не подтверждается ничем: ни количеством исследований о его творчестве (они активно создавались и до революции, и в советское время, особенно начиная с 1940-х годах, ни тиражами его книг до 1917 года, ни выпуском произведений Лескова в советское время. Остановимся только на издательском внимании к писателю в СССР. По нашим сведениям, у «прозеванного» Лескова первая советская книга вышла в 1926 г. в «Государственном издательстве» (впоследствии – ГИХЛ), выпустившем ее одновременно в типографиях Москвы и Ленинграда [5]. Редактором и составителем ее был Л. П. Гроссман. Нам не известен тираж издания (количество страниц немалое – 241), но ее выход в серии «Русские и мировые классики», курируемой А.В. Луначарским и Н.К. Пиксановым, свидетельствует, что количество экземпляров, выпущенных «Государственным издательством» книг, было около 10 тыс. или более. Второе издание этой же книги вышло в 1934 г. тиражом 9300 экземпляров и кроме предисловия Гроссмана имело характеристику жизни и творчества, составленную профессором МГУ П.С. Коганом [4]. А третье появилось уже в 1937. А еще были и другие издания книг, выходившие в 1931 (тираж 7000 экз.), в 1932 (тираж установить не удалось), в 1945 (тираж 100000 экз.), в 1947 (тираж 20000 экз.), в 1954 (тираж 200000 экз.). И далее в 1950–1980 годах были выпущены десятки книг с тиражом от 100 тыс. экземпляров. Самое большое число экземпляров было у «Избранных сочинений» Лескова в серии «Библиотека классики русской литературы» – 800 тыс.! Известное собрание сочинений писателя, вышедшее в 1956–1958 гг. [6], опубликовано раньше подобных изданий других русских классиков (например, Ф.М. Достоевского) тиражом 300 тысяч. Такой вот «прозёванный»…
Нельзя сказать, что Кучерская не изучала архивные и литературные материалы и не углублялась в биографию и творчество писателя. Напротив, можно увидеть, что она стремилась на доступном материале раскрыть малоизвестную часть его биографии – молодость. Кроме того, Лесков показан во взаимодействии с современностью и многими современниками. Но главное – как показан. Тут мы подходим к самому интересному: Майей Кучерской (как и ее собратьями из авторской обоймы ЖЗЛ) при написании книги владел дух «тщеславного желания возбудить участие или удивление», о котором предупреждал Лермонтов в «Герое нашего времени». И вместе с этим, Кучерская при написании биографии Лескова проявила свою чуждость русской культуре, традиционной исторической России и Православию.
В «возбуждении удивления» Майя Александровна преуспела на разных уровнях своего текста. Во-первых, видимо, для более сильного читательского изумления, Лесков показан ею и как автор положительных рецензий о себе самом [3, с. 280-281], и как член Ученого комитета Министерства народного просвещения, приспособившийся на службе «стрелять по литературным врагам» [3, с. 383] и не пропустивший в школу Достоевского [3, с. 385], и как спиритуалист, [3, с. 387-394], и как чудик-коллекционер [3, с. 400-401], и как обманщик [3, с. 409], и как лицемер по отношению к Достоевскому [3, с. 414], и как садист, издевавшийся над сыном [3, с. 439-440], и как разгульный пьяница [3, с. 454, 489-490], и как алчный человек [3, с. 454], и как эфирный наркоман [3, с. 502]. Например, подчеркивая, что самого Лескова «жгли черная зависть, злоба и жадность к деньгам» [3, с. 7], Кучерская собирает нелицеприятные цитаты о нем С.И. Смирновой-Сазоновой, Ф.Ф. Фидлера, П.М. Пильского и ряд фактов из его жизни. Какую главу ни возьми, везде о «прозеванном гении» рассказано что-нибудь «солёненькое», да еще с «приправами».
Во-вторых, возбуждать удивление должны некоторые сюжеты, особо привлекающие внимание читателя. Среди них, например, эпизоды «драки в Ревеле» [3, с. 325-326], рассказ о спиритическом сеансе [3, с. 387–394], воспоминания разных знакомых Лескова [3, с. 454, 489-490, 502].
В-третьих, Кучерская в биографии блеснула модными околонаучными словечками и выражениями: «принцип толерантности» (с. 7), «хтоническая российская жуть» [3, с. 115], «триггер» [3, с. 428], «в тренде» [3, с. 435], «трикстер» [3, с. 438] и др.
Поражает и удивляет также количество грубых фактических ошибок, оплошностей, небрежного отношения автора к повествованию в серии ЖЗЛ. Приведу некоторые из них: литератор Петр Пильский назван Павлом [3, с. 8], Меньшиков в первой половине 1890-х годов вдруг стал вдовцом [3, с. 502], хотя таковым он никогда не был, а часть меньшиковских дневниковых записей о Лескове расшифрована некорректно [3, с. 454-455]. При указании на время работы Лескова с Ученом комитете («с 15 января 1874 г. до 5 февраля 1883-го» [3, с. 382]), Майя Александровна утверждает, что прошло десять лет [3, с. 382], хотя любому человеку, освоившему арифметику, понятно, что проходит девять лет и двадцать один день. Значимым упущением в книге стало и невнимание к переписке Лескова и Меньшикова, частично опубликованной еще в первом собрании сочинений в 1950-е гг. Такое пренебрежение к опубликованному материалу стало причиной неглубокого освещения жизни писателя, особенно ее последних лет.
У меня нет цели перечислять все нелепые особенности издания «Лесков. Прозёванный гений», внимательный читатель может найти их самостоятельно. Однако же стоит обратить внимание на очень важную и совсем не удивительную для работы Кучерской черту – неприятие традиций русской культуры и Православия. При чтении книги понимаешь: анализ произведений Лескова, наиболее близких отечественному традиционному идеалу и православной вере, Кучерская проводит так, чтобы в них этот идеал никак не был обозначен. Например, характеризуя «Соборян», она, опуская горний смысл произведения, заключает: «…это роман не столько о великой силе добрых и праведных людей, сколько о их бессилии. Все лесковские богатыри с житейской точки зрения оказываются проигравшими: верх одерживают донос, клевета, подлость, чиновничий идиотизм, законы природы и неотвратимый ход времени…» [3, с. 304]. Прячась за лесковской пессимистической мыслью о «недостатке хороших людей на смену Туберозову, Захарии, Ахилле и Николаю Афанасьевичу» и утверждением, что невозможно «обрести их (хороших людей. – Н.К.) на нынешнем переломе в духовенстве русской Церкви» [3, с. 304], Кучерская не в состоянии сопоставить эти высказывания с реальным историческим контекстом конца XIX – начала ХХ века. Ведь только манипулятор или слепой не увидят сегодня сияние русской святости в реально живших в указанную эпоху старцах Оптиной пустыни, в святителях Иннокентии Московском и Феофане Вышенском, в святом праведном Иоанне Кронштадтском, в преподобном Серафиме Вырицком, в святителе Луке (Войно-Ясенецком), в сонме пострадавших от революционных зверств святых мучениках и многих других примерах проявления православного благочестия.
Нечто похожее происходит и с пониманием «Очарованного странника», обозначенного как «повесть о русской бездне» [3, с. 318]. При анализе образа центрального персонажа и в целом произведения Кучерская приходит к выводам: «…повесть об Иване Северьяновиче пронизана мрачным ужасом обыденной человеческой жизни, особенно если человек этот крестьянин» [3, с. 318]; «Насилие – норма и рутина в том мире, который описывает Лесков…» [3, с. 319]. Таким образом, автор биографии при анализе «Соборян» и «Очарованного странника» не видит национального и религиозного русского идеала, воплощенного Лесковым в произведениях. Возникает вопрос: почему не видит? Думается, потому что Кучерская живет левыми политическими штампами, согласно которым К.П. Победоносцев – «опасный, закостенелый враг всему живому, передовому» [3, с. 417], Александр III охарактеризован как «в науках не зашедшийся человек» [3, с. 417], а сворачивание реформ отца, укрепление монархии и борьба с революцией этого императора – «шаг к катастрофе 1917 года» [3, с. 420]. В свою очередь Лесков, названный ею «эксперт в области православия» [3, с. 415], с 1880-х годов и до самой смерти станет идейным последователем антиправославного и антигосударственного анархизма Л.Н. Толстого, о чем сообщает и сама Кучерская [3, с. 468-480].
Показателен еще один сюжет. Ни для кого не секрет, что у Лескова были сложные отношения с Достоевским. Кучерская не раз говорит о них и даже посвящает встречам и взаимоотношениям писателей две небольшие подглавки: «По поводу Достоевского» и «Theodore». Не буду подробно рассматривать эту тему здесь, поскольку об изображенных в книге Кучерской взаимоотношениях Достоевского и Лескова надо писать отдельную статью. Но все же затрону один эпизод: их встречу в феврале 1875 году на спиритическом сеансе госпожи Сент-Клер в доме Александра Николаевича Аксакова, где вместе с ними присутствовали также писатель П.Д. Боборыкин, профессор-химик А.М. Бутлеров, профессор-зоолог Н.П. Вагнер. Обратим внимание на подход Кучерской к описанию поведения двух писателей. Она работает на контрасте: Достоевский – «матово-бледный, с клочковатой бородой и угорелым тревожным взглядом», он кашляет, голос у него «глуховатый» [3, с. 388]. Во время сеанса выбор госпожи Сент-Клер пал на Федора Михайловича и он «сразу оживился, глаза его вспыхнули каким-то диковатым светом» [3, с. 390], а после того, как его слово было отгадано, «он нервно поежился и издал неясное мычание» [3, с. 390], «глядел недоверчивее других» [3, с. 392]. Невозможно не почувствовать в описаниях Достоевского авторской предвзятости и неприязни: они проявились в эпитетах («матово-бледный», «клочковатой», «угорелым», «тревожным», «диковатым», «неясное», «недоверчивее»), во внимании к взгляду, глазам («вспыхнули», глядели «недоверчивее других») и характерных действиям («нервно поежился», «издал мычание»). Он был скептически настроен к сеансу спиритизма. Лесков, напротив, во время сеанса показан «светским, плавным» [3, с. 389], он «рассеянно думал» [3, с. 391], ощущая некий «вкрадчивый шелест» [3, с. 391], и в отличие от примитивного Достоевского его загадка не была разгадана во время сеанса [3, с. 390]. Противопоставление писателей выражено в книге Кучерской предельно ясно на языковом и идейном уровне на протяжении восьми(!) страниц. И в итоге, Достоевский в «Дневнике писателя», по ее выражению, «предпочел не уточнять» [3, с. 393], как он относится к спиритизму.
И здесь возникает необходимость сопоставить изображение сеанса спиритизма Кучерской и Селезневым. Последний отвел этому эпизоду в биографии Достоевского крайне мало места. Он прямо не говорил о произошедшем в доме Аксакова (хотя об этом рассказано в «Дневнике писателя» за апрель 1876 года), а лишь сообщил, что модным в 1870-е годы спиритизмом увлекся было и Достоевский. Он вместе с Лесковым, Вагнером, Боборыкиным присутствовал «на нескольких сеансах, но потом сообщил, что во всех этих “столоверчениях” видится ему какая-то глубокая чья-то насмешка над людьми, изнывающими по утраченной истине» [15, с. 448]. То есть тема утраты истины в жизни и безверия современников писателя стали наиболее важными для писателя. А кроме этого – никакого «полета фантазии», никакого эпатирующего домысливания. Только факты, соединенные с глубоким размышлением о человеке и эпохе.
Подводя итог, хочу кроме процитированной в начале статьи лермонтовской фразы, напомнить и читателю, и нашей современнице М.А. Кучерской известную цитату из статьи «Александр Радищев» А.С. Пушкина: «…нет убедительности в поношениях, и нет истины, где нет любви».
_________________________
* Минюст РФ признал иноагентом.
Список использованных источников
1. Заболоцкий А.Д. Кому в угоду перелопачивают Шукшина? Вопрос издателям // Наш современник. – 2017. – № 3. – С. 266–273.
2. Крижановский Н.И. Критическое разноголосье: заметки накануне юбилея Василия Шукшина // Электронный ресурс. Режим доступа: URL: https://rkuban.ru/archive/rubric/literaturovedenie-i-kritika/literaturovedenie-i-kritika_13629.html. Дата обращения: 01.09.2025.
3. Кучерская М.А. Лесков. Прозёванный гений. – М. : Молодая гвардия, 2021. – 621 с.
4. Лесков Н.С. Избранные произведения; Ред. Л. П. Гросмана. – 2-е изд., перераб. и доп. – М.; Л. : ГИХЛ, 1934. – 382 с.
5. Лесков Н.С. Избранные рассказы; Ред. [и вступ. ст.] Л. П. Гроссмана. – М.; Л. : Государственное издательство, 1926. – 241 с. (Русские и мировые классики/ Под ред. А. В. Луначарского и Н. К. Пиксанова).
6. Лесков Н.С. Собрание сочинений: В 11 т. / Под общ. ред. В. Г. Базанова [и др.]; [Вступ. статья П. П. Громова, Б. М. Эйхенбаума]. – М. : Гослитиздат. [Ленингр. отделение], 1956-1958.
7. О серии ЖЗЛ, разнообразии жанров и молодогвардейской исторической школе. Беседа И.Р. Шарапова с А.В. Петровым // Электронный ресурс. Режим доступа: URL: https://portal-slovo.ru/history/47669.php. Дата обращения: 01.09.2025.
8. Павлов Ю.М. Дмитрий Быков: Чичиков и Коробочка в одном флаконе // Электронный ресурс. Режим доступа: URL: https://rkuban.ru/archive/rubric/literaturovedenie-i-kritika/literaturovedenie-i-kritika_4287.html. Дата обращения: 01.09.2025.
9. Павлов Ю.М. Заметки о нескольких сюжетах в книге Прилепина «Есенин: обещая встречу впереди» // Электронный ресурс. Режим доступа: URL: https://rkuban.ru/archive/rubric/literaturovedenie-i-kritika/literaturovedenie-i-kritika_367.html. Дата обращения: 01.09.2025.
10. Павлов Ю.М. «Календарь» Дмитрия Быкова. Проверено: «мины» есть // Электронный ресурс. Режим доступа: URL: https://parus.ruspole.info/node/2725. Дата обращения: 01.09.2025.
11. Павлов Ю.М. Книга З. Прилепина «Шолохов. Незаконный» как эпический и фактологический провал // Электронный ресурс. Режим доступа: URL: https://rkuban.ru/archive/rubric/literaturovedenie-i-kritika/literaturovedenie-i-kritika_15971.html. Дата обращения: 01.09.2025.
12. Павлов Ю.М. «Пушкинская речь» Достоевского в интерпретации Людмилы Сараскиной // Электронный ресурс. Режим доступа: URL: https://rkuban.ru/archive/rubric/literaturovedenie-i-kritika/literaturovedenie-i-kritika_13629.html. Дата обращения: 01.09.2025.
13. Павлов Ю.М. Русский герой на «третьей мировой». К 90-летию Станислава Куняева // https://denliteraturi.ru/article/6967. Дата обращения: 01.09.2025.
14. Павлов Ю.М. Словесная диарея Дмитрия Быкова // Электронный ресурс. Режим доступа: URL: https://rkuban.ru/archive/rubric/literaturovedenie-i-kritika/literaturovedenie-i-kritika_4297.html. Дата обращения: 01.09.2025.
15. Селезнев Ю.И. Достоевский. – М. : Молодая гвардия, 1981. – 543 с.
16. Серебряков Г.В. Денис Давыдов. – М. : Молодая гвардия, 1985. – 446 с.
17. Хинкулов Л.Ф. Тарас Григорьевич Шевченко. 1814-1861. – М. : Молодая гвардия, 1957. – 432 с.
Автор: Крижановский Н.