В Екатеринбурге, вдали от московских студий и навязчивых папарацци, Александр Гордон выглядит иначе. Не телезвездой, а уставшим кинематографистом, который приехал не за славой, а за глотком чего-то настоящего. Он – член жюри фестиваля дебютного кино «Одна шестая», и эта роль ему, кажется, куда ближе, чем амперия скандального телеведущего. Здесь он не судит, а вслушивается. Ищет в работах молодых режиссёров тот самый нерв, ту искру, которую сам когда-то пытался высечь в своём дебюте после сорока лет.
Смотрит по четыре фильма в день. Это изматывает, сюжеты начинают путаться, но в этой какофонии образов он ловит нечто важное. Признаётся, что иногда видит начало, которое обнадеживает настолько, что сердце замирает. А потом – срыв. Режиссёр не выдерживает, не додумывает финал, и всё великолепие рассыпается в прах. Для него дебют – не учебное упражнение, а главное высказывание в жизни. Последний шанс сказать что-то, после чего можно и уйти. Многие этого не понимают, и оттого их картины превращаются в набор кадров без души и цели.
Деньги, боль и «забыватель»
Когда разговор плавно перетекает к его основной работе – шоу «Мужское и женское» – в его голосе появляются стальные нотки. На вопрос о мотивации он не бросается громкими словами о помощи людям или социальной миссии. Ответ обескураживает своей прямотой: «Зарплатой. Больше ничем». Эта фраза повисает в воздухе, рисуя образ циничного и прагматичного человека. Но тут же он добавляет деталь, которая добавляет картине сложности. С самого начала он поставил условие: если историю нельзя довести до реальной помощи, если не будет «выхлопа» в виде устройства в клинику, финансовой поддержки или хоть какого-то позитивного изменения, то снимать её бессмысленно.
Эмоциональная цена такой работы запредельна. Ежедневно пропускать через себя чужие трагедии, боль, слёзы – на это нужна либо железная воля, либо мощный механизм защиты. У Гордона он есть. Он называет это «хорошим свойством организма»: как только выпуск записан, он его мгновенно забывает. Словно мозг нажимает на кнопку удаления, чтобы не сойти с ума. На обвинения в жёсткости он лишь пожимает плечами. Людей жалко, говорит он. Особенно всех. А иначе в этом аду просто не выжить.
География отцовства: от Москвы до Америки
Его личная жизнь напоминает лоскутное одеяло, сшитое из разных, порой несовместимых, кусков. Он – отец нескольких детей от разных браков, и эта роль раскрывает в нём иные грани. Сыновья-погодки, Федя и Саша, – его регулярная «воскресная» радость и головная боль. Они живут с матерью, но на выходные неизменно приезжают к отцу. Их отношения – это постоянное соревнование и даже вражда: один – ярый фанат ЦСКА, другой – преданный болельщик «Спартака». Гордон с улыбкой рассказывает, как водил их на дерби, сидя между двумя сыновьями во враждующих клубных шапках, вызывая смех и сочувствие окружающих.
С тринадцатилетней дочерью Сашей, живущей в Москве, видится реже, но связь не теряет. А вот ниточка, связывающая его со старшей дочерью Анной, оборвалась. Она обосновалась в США, и их мировоззрения оказались по разные стороны баррикад. Политика стала непреодолимой пропастью. Он с горечью констатирует: она – «либеральная американка», а он – «закостенелый подчинник». Общения нет, и в его голосе слышна тихая, но неизлечимая боль от этого разрыва.
Именно эта дочь косвенно связана с ещё одним частым вопросом к нему – американском гражданстве. Гордон развенчивает миф о простоте отказа от него. Система, по его словам, устроена хитро и жёстко: выходной налог может достигать 30% от всей твоей собственности. «Вход рубль, выход – десять», – резюмирует он. Начинал процесс, да бросил. Не видит смысла в этой бюрократической битве, если не метит в госчиновники.
Тишина против шума
Он сознательно дистанцируется от шумной медийной тусовки. Не ходит на премьеры, не живёт в Москве, а новости о себе узнаёт в основном от знакомых, которые присылают ему самые невероятные слухи. Однажды ему прислали новость о его собственной кончине. С мрачным сарказмом он отмечает, что такой заголовок – почти комплимент, означающий, что его персона ещё кому-то интересна.
Слухи о закрытии «Закрытого показа» он опровергает, объясняя спорадический график проекта отсутствием постоянной сетки вещания. Снимают, когда есть что обсуждать, выходит – когда находится окно в эфире.
Самая охраняемая территория его жизни – брак с молодой арфисткой Софией. Тайное венчание три года назад – и больше ни звука. На любой вопрос об этом следует немедленная, почти рефлекторная отсечка: «Это не обсуждается». В этом он последователен – своё личное пространство он защищает с той же жёсткостью, с какой на телеэкране разбирает чужие проблемы.
Взгляд Гордона устремлён в будущее, и в этом будущем он отчётливо видит восход искусственного интеллекта. Рассуждает о нём без страха, скорее с любопытством старого волка. Как-то он даже пообщался с одной из нейросетей, предложив ей самой написать сценарий для шоу под названием «Разговор с ИИдиотом». Та, по его словам, с раболепием подростка принялась расхваливать его гениальную идею. Он смеётся. Этот новый мир льстивых и лукавых цифровых существ ему интересен. Возможно, потому, что он уже давно разглядел эту же человеческую природу и научился с ней существовать – не поддаваясь на лесть, не веря лукавству и сохраняя за собой право на молчание и резкость, когда это необходимо.