Мы привыкли считать, что улыбка - это улыбка, а слеза - это слеза. Что где-то в глубине нашей биологической сущности зашит универсальный код, который позволяет любому человеку на планете безошибочно распознать гнев, радость или отвращение на лице другого. Это удобная, но весьма наивная сказка. Она игнорирует тот простой факт, что человек - не просто нервный аппарат, заключенный в кожу, но и губка, впитывающая целый океан культурных смыслов. Эмоция рождается в теле, как дикий побег, но культура тут же берет в руки садовые ножницы и придает ей форму, приемлемую для общего парка.
Возьмите, к примеру, горе. В одной культуре его полагается выть на всю улицу, рвать на себе волосы и посыпать голову пеплом, чтобы каждый прохожий понял глубину твоей утраты. Молчаливое страдание здесь будет сочтено подозрительным, почти оскорбительным. В другой - существующей буквально по соседству, ту же самую эмоцию втискивают в узкие рамки стоицизма. Сжатые губы, сухие глаза и ровный голос становятся знаком уважения к усопшему, демонстрацией силы, которая не желает обременять других своим горем. Какая из этих реакций более «естественна»? Глупый вопрос. Обе абсолютно искренни в своем культурном контексте. Попробуйте объяснить греческой вдове, что ее бурные причитания - театр, а жителю норвежского города, что его сдержанность - это эмоциональная тупость. Вы столкнетесь не с непониманием, а с полным крахом коммуникации, с обидой и уверенностью в вашем душевном убожестве.
А что о гневе. На Западе его все чаще объявляют токсичным, незрелым, чем-то, что требуется немедленно изгнать медитацией и аффирмациями. Его прячут, как неприличную болезнь. Но ведь это колоссальная, огненная энергия, которая тысячелетиями двигала людьми, заставляла их менять несправедливые порядки, защищать слабых, творить искусство. Культура, которая пытается кастрировать гнев, рискует вырастить поколение вежливых, улыбчивых и абсолютно безропотных автоматов. В иных же сообществах гнев - это по-прежнему законная валюта, знак мужественности, без которого мужчина просто не считается мужчиной. И снова - кто прав? Тот, кто гасит в себе эту бурю, или тот, кто ее обуздывает и направляет? Ответа нет. Есть лишь бездна условностей.
Даже такая, казалось бы, простая вещь, как счастье, оказывается сконструирована. Нас с детства приучают к погоне за ним, как за синей птицей, но редко говорят, что сама птица в разных краях разного цвета. Для кого-то счастье - это личный триумф, карьерная вершина, собственный особняк. Это атомарное, индивидуальное достижение. Для других - это гармония в общине, чувство принадлежности, знание, что ты - часть целого, как ручей, впадающий в реку. Первый, придя в общество второго, будет счел эгоистом и выскочкой. Второй в мире первого - потерянным и лишенным амбиций. Оба будут несчастны, пытаясь догнать призрак, который в их родной культуре имеет совершенно иные очертания.
Вся эта пестрая мозаика не должна приводить нас в отчаяние. Напротив, она - повод для глубочайшего оптимизма. Осознание, что наши собственные эмоции не являются единственно верными и данными свыше, - это первый шаг к настоящей духовной зрелости. Это ключ, отпирающий клетку нашего собственного восприятия. Когда ты понимаешь, что твоя «депрессия» могла бы в ином мире быть истолкована как благородная меланхолия, а твоя «радость» - как легкомысленная истерика, ты перестаешь быть заложником собственных чувств. Ты начинаешь ими управлять. Культурный контекст - это не тюрьма. Это библиотека, в которой хранятся бесчисленные тома человеческого опыта переживания мира. И чтение этих томов - лучшая терапия от глупости, догматизма и уверенности в собственной непогрешимости. Грусть одного народа - это песнь другого. И в этом хоре, пусть и нестройном, заключается вся трагическая и прекрасная правда о нас.