Во что верила Марина Цветаева? В день рождения поэтессы — заметка Веры Соколовой, филолога, исследователя литературы ХХ века:
В религиозных взглядах Цветаевой нет четкости. Она напоминает мятущийся лист дерева в грозу, гонимый ветром. Но в этом она — дитя своей эпохи, ее свидетель.
В юности, несмотря на христианскую среду в семье, как и многие современники, увлекалась атеизмом. На фоне Первой мировой, революции в ее стихах появились упоминания религиозных символов и Бога — их в творчестве Цветаевой в это время даже слишком много. Но это связано с ее увлечением белогвардейской темой, где Бог и храм — символы сопричастности идее.
Затем была эмиграция и разочарование, что в принципе характерно для мечущейся цветаевской натуры: она умела влюбляться и столь же резко разочаровываться в человеке или явлении. Но Цветаевой не откажешь в честности: от изобилия христианской символики она начинает клониться в сторону сомнения:
«А Бог?.. Не вступится! Напрасно ждем!» (1922)
Несмотря на неоспоримую величину таланта, а вероятно и в силу характера Цветаева не вписалась в литературные группировки эмиграции. Даже на афишах общих выступлений ее имя писали отдельно в конце «…и Марина Цветаева». Это нахождение особняком, отсутствие поддержки очень тяготило ее. Ощущение беспросветного одиночества, свойственное всей русской эмиграции, у Цветаевой было особенно острым. Именно оно приводит к знаменитому стихотворению «Тоска по родине!..»
Тоска по родине! Давно
Разоблаченная морока!
Мне совершенно все равно —
Где — совершенно одинокой
Быть, по каким камням домой
Брести с кошелкою базарной
В дом, и не знающий, что — мой,
Как госпиталь или казарма.
Мне все равно, каких среди
Лиц ощетиниваться пленным
Львом, из какой людской среды
Быть вытесненной — непременно —
В себя, в единоличье чувств.
Камчатским медведем без льдины
Где не ужиться (и не тщусь!),
Где унижаться — мне едино.
Не обольщусь и языком
Родным, его призывом млечным.
Мне безразлично, на каком
Непонимаемой быть встречным!
(Читателем, газетных тонн
Глотателем, доильцем сплетен…)
Двадцатого столетья — он,
А я — до всякого столетья!
Остолбеневши, как бревно,
Оставшееся от аллеи,
Мне все — равны, мне всё — равно;
И, может быть, всего равнее —
Роднее бывшее — всего.
Все признаки с меня, все меты,
Все даты — как рукой сняло:
Душа, родившаяся — где-то.
Так край меня не уберег
Мой, что и самый зоркий сыщик
Вдоль всей души, всей — поперек!
Родимого пятна не сыщет!
Всяк дом мне чужд, всяк храм мне пуст,
И всё — равно, и всё — едино.
Но если по дороге — куст
Встает, особенно — рябина…
1934 г.
Кажется, здесь звучит максимальное отверждение, отчуждение и цинизм. Как своеобразный предел отчаяния упоминается «пустота храма». Но следом стоит большое «но» — куст рябины, особый символ в поэзии Цветаевой, связанный с детством, родиной, собственной личностью, чем-то неуловимо хорошим. Рябина здесь отсылает к стихотворению 1916 года Цветаевой «Красною кистью рябина зажглась…», где день рождения поэта связан с церковным праздником и осенен звоном колоколов. Вот и в новом стихотворении рябина — последний якорь надежды, который поэт оставляет себе в этой жизни.
Вслед за мужем и дочерью Цветаева возвращается в СССР. Но муж расстрелян, а дочь Ариадна отправлена в лагеря. Печальный конец жизни Цветаевой известен: будучи глубоко подавленной, находясь в эвакуации, в 1941 году она повесилась в Елабуге. Ей странным образом казалось, что этим она поможет своим детям... Ее самоубийство сочли совершенным в помутненном рассудке. В 1991 году по благословению Патриарха Алексия состоялось ее отпевание.
Революция — эпоха метаний, надежд и разочарований, очень ярко отраженных в цветаевской мятущейся поэзии. Все происходящее Цветаева переживает через призму личных впечатлений и личного общения с людьми. Отсюда вытекает некая непоследовательность ее впечатлений, и поэзию ее стоит читать как дневник незавершенного поиска и все же определенной надежды на что-то вопреки глобальной пустоте. Как тот куст рябины у дороги. У всякого свои якоря…