Вчера Танька позвонила в половину двенадцатого. Я уже легла, читала что-то про цветы, хотела наконец разобраться с этими своими фиалками на подоконнике — они у меня то цветут, то не цветут, непонятная история. И тут звонок.
— Лен, ты спишь?
Голос такой — сразу понятно, что плачет. Я аж села на кровати, думаю, всё, умер кто-то. У неё мать болеет, отец в прошлом году инсульт перенес. Сердце прямо упало.
— Что случилось?!
А она — смеется сквозь слёзы. Говорит:
— Я такая счастливая, что не могу. Просто не могу, понимаешь?
Это был уже пятый или шестой звонок за две недели. Всё одно и то же. Плачет от счастья. В пятьдесят один год. Из-за мужика.
Понимаете, мы с Танькой дружим лет двадцать пять, наверное. Познакомились на работе, потом я ушла в другую контору, но мы так и общаемся. Она у меня женщина... как бы это сказать... опытная. В хорошем смысле. То есть за плечами у неё два брака, куча романов, она всегда знала, чего хочет от мужиков, никогда не цеплялась, не выла под дверью. Я вот, например, после развода год в депрессии просидела, а она — нет, она умела. Расставалась красиво, без истерик. Я на неё всегда равнялась в этом плане.
И вот теперь — звонит и плачет.
Первый раз она позвонила недели три назад, в субботу, кажется. Утром. Я еще кофе не допила.
— Лен, я влюбилась.
Я посмеялась:
— Ну наконец-то. В кого на этот раз?
— В Максима. Он моложе меня. На одиннадцать лет.
Честно, я даже не сразу поняла, о ком речь. Максим... А, точно, её новый коллега, она про него пару месяцев назад рассказывала. Программист какой-то, перешел к ним в отдел. Сорок лет, разведен, сын студент.
— Ну и что? — говорю. — Одиннадцать лет — это вообще ничего. Нормально.
— Лен, ты не понимаешь, — она прямо зашептала в трубку. — Мне пятьдесят один. Пятьдесят один, блин! А я... я утром проснулась, а он спит рядом, и у меня так сердце колотится, будто мне семнадцать. Я боюсь пошевелиться, чтобы не разбудить его. Лежу и смотрю на него. И плачу. Просто плачу, понимаешь?
Тогда я ещё не врубилась, если честно. Подумала — ну влюбилась, бывает. Обрадовалась за неё. Сказала что-то вроде "как здорово, Тань, я рада за тебя".
Но она продолжала звонить.
То вечером, то ночью, то с утра пораньше. И каждый раз — одно и то же. Он сказал ей что-то, она не может забыть. Он посмотрел так, что у неё внутри всё перевернулось. Они переспали, и она рыдала после — от счастья. От какого-то дикого, животного счастья.
— Лена, — говорит она мне позавчера, — я не узнаю себя. Я же всегда была... ну ты знаешь. Я умела держать дистанцию. А тут... тут я как дура. Он уехал в командировку на три дня, а я места себе не нахожу. Хочу ему написать — боюсь, что покажусь навязчивой. Не пишу — боюсь, что он подумает, будто мне всё равно. Я с ума схожу. В моем возрасте! Это же смешно!
И засмеялась. Но сквозь слёзы.
Вот я и думаю — что с ней? Я же её знаю. Она всегда была такая... ну, разумная что ли. Даже в первый раз, когда влюблялась в двадцать пять, она и то держала себя в руках. А сейчас — будто плотину прорвало.
На прошлой неделе встретились мы с ней в кафе. Она опоздала минут на двадцать, прибежала запыхавшаяся, вся красная. Села, заказала чай, молчит. Я смотрю на неё — глаза блестят, руки дрожат.
— Что случилось?
— Ничего, — говорит. — Просто он написал, что соскучился.
Я даже не знала, что сказать. Сижу, помешиваю свой капучино, а она достает телефон, показывает мне их переписку. Обычная переписка, ничего особенного. "Как дела?", "Соскучился", "Когда увидимся?". Но она на эти сообщения смотрит так, будто там откровение какое-то написано.
— Тань, — говорю я осторожно, — а ты не боишься?
— Чего?
— Ну... что это пройдет. Или что он... не знаю. Что ты слишком много вкладываешь.
Она посмотрела на меня долго так. Потом отвела глаза и сказала:
— Боюсь. Каждую секунду боюсь. Просыпаюсь ночью в холодном поту и думаю — а вдруг он поймет, что я старая? Что у меня морщины, что я не рожу ему детей, что у меня целлюлит и обвисшая кожа на животе после двух родов. Что ему тридцатилетняя найдётся, молодая, упругая. А я... я же бабка уже, Лен.
— Не говори так, — я даже разозлилась. — Какая ты бабка? Ты красивая женщина.
— Красивая женщина, — повторила она и усмехнулась. — Знаешь, я вчера купила новое белье. Дорогое, кружевное. Стою в примерочной, смотрю на себя в зеркало и думаю — а смысл? Он же видит. Видит, что мне пятьдесят один. И всё равно... всё равно приходит. Целует. Говорит, что я самая красивая. И я ему верю. Я, блин, верю в эти слова, как дура. Хотя понимаю, что это всё временно. Что он рано или поздно уйдет.
Мне стало не по себе. Потому что я же знала Таньку другой. Она всегда первая уходила. Всегда контролировала ситуацию. А тут...
— Может, ты себя накручиваешь? — предложила я. — Может, у вас всё нормально будет?
Она покачала головой:
— Лен, я уже пережила в голове наше расставание раз двадцать. Каждый вариант. То он встретит другую. То я сама пойму, что недостойна его. То ему надоест возиться со мной. Я готовлюсь. Но не могу остановиться. Не могу перестать быть с ним. Потому что... потому что я не чувствовала себя такой живой лет двадцать. Может, вообще никогда.
Чай её остыл, она даже не притронулась. Сидела и теребила салфетку. Потом вдруг спросила:
— А ты помнишь, как я тебе говорила, что любовь после сорока — это такое... спокойное чувство? Что ты уже понимаешь, что к чему, без соплей и драм?
— Помню.
— Так вот. Я врала. Или ошибалась. Не знаю. Но это — не спокойно. Это страшнее, чем в двадцать. Потому что в двадцать ты не думаешь о возрасте, о времени, о том, что это может быть последний раз. А сейчас — думаешь. Каждую минуту думаешь.
Мы посидели ещё немного, она рассказывала что-то про работу, но видно было — голова у неё не здесь. Всё время смотрела на телефон. А когда он наконец завибрировал, она так вздрогнула, что чуть чашку не опрокинула. Прочитала сообщение и улыбнулась. Такой улыбкой, что мне стало почти завидно.
Вчера она позвонила снова.
— Лен, прости, что разбудила.
— Да я не спала ещё.
— Ты знаешь, я вот думаю... а может, это и есть настоящая любовь? Когда тебе страшно и больно, и хорошо одновременно? Когда ты плачешь от счастья, потому что слишком много эмоций? В первый раз в жизни я не пытаюсь контролировать ситуацию. Просто иду на чувствах. И меня трясёт от этого.
— И как оно?
— Лена, — она вдруг засмеялась, — это невыносимо и прекрасно. Он вчера сказал, что я для него — как глоток воздуха. И я поверила. Я, которая всю жизнь цинично относилась к красивым словам. Поверила, как девчонка. И знаешь что? Мне уже всё равно, чем это кончится. Пусть через месяц, через год, через неделю он уйдёт. Я сейчас живу по-настоящему. Впервые за много лет.
Я не знала, что ответить. Потому что по её голосу слышала — она действительно счастлива. Счастлива так, что готова платить за это любую цену. И это меня пугало, если честно.
— Тань, береги себя, — только и смогла сказать.
— Я не хочу беречь себя, — ответила она тихо. — Я всю жизнь берегла. А теперь... теперь хочу просто чувствовать.
Мы попрощались, и я долго лежала в темноте, думала о ней. О том, что она рискует. О том, что может разбиться. Но ещё думала о том, что, может быть, она права. Может быть, лучше один раз так — до дна, до боли, до слёз счастья — чем всю жизнь вот так, по накатанной, без потрясений.
Не знаю.
Таньке сейчас пятьдесят один. Она плачет каждую ночь от счастья, боится и не может остановиться. Не хочет остановиться. А я лежу со своими фиалками, которые то цветут, то не цветут, и думаю — а когда я в последний раз вообще плакала от счастья?
Наверное, лет двадцать назад. Может, больше.
И теперь не знаю — жалеть мне её или завидовать. Скорее всего, и то и другое.
А вы как думаете — стоит ли в пятьдесят один нырять с головой, зная, что можешь разбиться? Или лучше беречь себя, не рисковать? И вообще, бывает ли такое счастье, за которое не придётся потом расплачиваться?
Напишите в комментариях, что думаете. И подписывайтесь — буду рассказывать истории из жизни, настоящие, без прикрас.