Статья Павла Александровича Висковатого
Высочайшим приказом от 13-го апреля 1840 года Михаил Юрьевич Лермонтову поручик лейб-гвардии гусарского полка, был, за "дуэль с де Барантом (Эрнест де)" переведен тем же чином в Тенгинский пехотный полк, стоящий на Кавказе.
По приезде Лермонтова в главную квартиру, его назначили в действующий отряд на левом фланге Кавказской линии.
В 1840 году решено было приступить к исполнению, еще прежде, предположенного перенесения Кубанской линии на реку Лабу и заселению пространства между Кубанью и Лабой станицами казачьего линейного войска.
Вследствие этого на линии составлено было два отряда. На правом фланге, под начальством генерал-лейтенанта Засса (Григорий Христофорович) - "лабинский" отряд; на левом, под начальством генерал-лейтенанта Галафеева (Аполлон Васильевич), "чеченский" отряд.
Общее наблюдение поручено было генерал-адъютанту Граббе (Павел Христофорович).
6-го июля 1840 года отряд генерала Галафеева, состоя из 6,5 батальонов, 14 орудий и 1500 казаков, двинулся из лагеря под крепостью Грозной. С рассветом переправился он за реку Сунжу и взял направление на деревню Большой Чечен.
Неприятель стал показываться на пути шествия, но ограничиваясь лишь легкими перестрелками, исчезал, не вступая в серьезный бой. В среде вышедшего из Грозной отряда находился Михаил Юрьевич Лермонтов.
Незадолго перед тем выбыл из действующих рядов раненым, известный в свое время, бесшабашный Руфин Николаевич Дорохов, раза три, кажется, разжалованный "за шалости" в солдаты. Дорохов образовал отборную команду охотников человек в 100, большею частью из казаков, закаленных в боях и смотревших на войну и грабеж не хуже любого чеченца.
Огнестрельное оружие не было у них в употреблении. Они без шуму, как "снег на голову", появлялись среди неприятеля или в аулах его, и резались шашками и кинжалами. Этот-то отряд раненый Дорохов передал Лермонтову.
Лев Васильевич Россильон сообщил мне по поводу Лермонтова следующее:
"Лермонтова я хорошо помню. Он был неприятный, насмешливый человек, хотел казаться чем-то особенным. Хвастался своею храбростью, как будто на Кавказе, где все были храбры, можно было кого-либо удивить ею!
Лермонтов собрал какую-то "шайку грязных головорезов". Они не признавали огнестрельного оружия, врезывались в неприятельские аулы, вели партизанскую войну и именовались громким именем "Лермонтовского отряда".
Длилось это недолго впрочем, потому что Лермонтов нигде не мог усидеть, вечно рвался куда-то и ничего не доводил до конца. Когда я его видел на Сулаке, он был мне противен необычайною своею неопрятностью.
Он носил красную канаусовую (здесь шелковая) рубашку, которая, кажется, никогда не стиралась и выглядела "почерневшей" из-под вечно расстёгнутого сюртука поэта, который носил он без эполет, что впрочем, было на Кавказе в обычае.
Гарцевал Лермонтов на белом, как снег, коне, на котором, молодецки заломив белую холщовую шапку, бросался на черкесские завалы. Чистое молодечество, ибо кто же кидался на завалы верхом! Мы над ним за это смеялись".
Барон Россильон вообще с антипатией относился к нашему поэту, зная его поверхностно. Известно, как мало было людей, способных понимать этого необыкновенного человека, страшно любившего выказывать себя с дурной стороны, пародируя тем ходульность большинства людей, любящих показать себя в самом привлекательном, не согласным с истиной, виде.
Николай Павлович Граббе сообщил мне, что "отлично помнит, как знаменитый отец его очень высоко ценил ум и беседу Лермонтова, но удивлялся невообразимой его склонности к выходкам и шалостям всякого рода".
Достаточно было во время самой серьезной беседы войти в комнату лицу незнакомому или недостаточно серьезному или просто ему несимпатичному, чтобы Лермонтов начинал вдруг нести невообразимый вздор, по большей части оскорблявший слушателей, нередко видевших в таком поведении "неуместное" презрение молодого, ничем не заявившего себя, офицера.
В письме Михаила Юрьевича к другу его, Алексею Александровичу Лопухину есть следующее место: "Милый Алеша, пишу тебе из крепости Грозной, куда мы, т. е. отряд, возвратился опять после 20-дневной экспедиции в Чечне. Не знаю, что будет дальше, но пока судьба меня не очень обижает. Я получил в наследство от Дорохова, которого ранили, отборную команду охотников, состоящую из ста казаков, разный сброд: волонтеры, татары, и проч.; это нечто вроде партизанского отряда".
Из всего этого видно, что Лермонтов действительно был человек лихой храбрости, но не "хвастун", каким его выставляют некоторые из современников. Трудно согласовать с рассказом барона Россильона "о нечистоплотности" Лермонтова с описанием его личности, сделанной Боденштедтом (Фридрих), встретившимся с поэтом в том же 1840 году.
"В Москве, во время обеда, в компанию молодых офицеров, между коими находился и знаменитый германский поэт Боденштедт, вошел незнакомый ему офицер. У вошедшего была гордая, непринужденная осанка, средний рост и замечательная гибкость движений.
Вынимая при входе носовой платок, чтобы обтереть мокрые усы, он выронил на пол бумажник и при этом нагнулся с такою ловкостью, как будто был вовсе без костей, хотя плечи и грудь были у него довольно широки.
Гладкие белокурые, слегка вьющиеся по обеим сторонам волосы, оставляли совершенно открытым необыкновенно высокий лоб. Большие, полные мысли глаза, казалось, вовсе не участвовали в насмешливой улыбке, игравшей на красиво очерченных губах молодого человека.
Одет он был, очевидно, не в выходном своем платье: на шее небрежно повязан был чёрный платок, из-под которого сквозь не вполне застегнутый, не новый уже, военный сюртук без эполет, глядела ослепительной белизны рубашка.
Во время обеда он не прятал под стол своих нежных, выхоленных рук и т. д.".
То, что во время похода и начальствуя над командой "дороховских" молодцов, Лермонтов казался нечистоплотным, вероятно зависело от того, что "он разделял жизнь своих подчинённых и, желая служить им примером, не хотел дозволять себе излишних удобств и комфорта".
Барон Россильон ставил Лермонтову в вину, что тот ел с командой из одного котла и видел в этом эксцентричность и желание соригинальничать. Между прочим, барон возмущался и тем, что Лермонтов ходил небритым.
Вступив в Малую Чечню отряд генерала Галафеева прошёл выжигая аулы, уничтожая хлеба и более или менее успешно перестреливаясь с горцами в незначительных стычках. В таких забавах прошло несколько дней.
10-го июля отряд подошел к деревне Гехи, близ Гехинского леса и, предав огню поля, стал лагерем. Неприятель пытался было подкрасться к лагерю, но был открыт секретами и должен был ретироваться. 11-го июля отряд выступил из лагеря, имея в авангарде 3 батальона Куринского егерского полка, 2 роты сапер, одну сотню донских и всех линейных казаков, при 4-х орудиях.
Впереди, кроме того, шли 2 орудия и 8 сотен донских казаков.
Авангардом командовал полковник Фрейтаг (Роберт Карлович). Колонной командовал капитан Грекулов. Арьергардом, состоявшим из 2-х батальонов пехоты, 4-х орудий и сотни казаков, командовал полковник Врангель (Александр Евстафьевич).
В таком порядке отряд следовал к Гехинскому лесу. Когда же войска вошли в лес и пошли по узкой лесной дороге, они встретили сильное сопротивление со стороны засевших в завалах черкесов. Однако завалы были взяты и неприятель вытиснен.
Но опасность ждала впереди. Приходилось пройти большую, окаймленную со всех сторон лесами, поляну. Впереди виднелась речка Валерик, протекавшая по самой опушке, в глубоких, совершенно отвесных, берегах.
Местность казалась вымершею. Обоз выехал на поляну. Весь отряд двинулся вперед и подошел к лесу на ружейный или пистолетный выстрел. Было решено сделать привал; пехота же должна была проникнуть в лес и обеспечить переправу. Но едва артиллерия начала сниматься с передков, как чеченцы, внезапно со всех сторон, открыли убийственный огонь.
В одно мгновение войска были двинуты вперед с обеих сторон дороги. Добежав до леса, они неожиданно были остановлены отвесными берегами речки Валерик и срубами из бревен, приготовленными неприятелем за трое суток вперед.
Отсюда-то неприятель и производил убийственный огонь. Били "на выбор" офицеров и солдат, двигавшихся по открытой местности.
Войска кинулись вперед через овраг, помогали друг другу, перебираясь через речку по грудь в воде. Начался упорный рукопашный бой - частью в лесу, частью в водах Валерика. Кинжал и шашка уступили, наконец, штыку. В лесу за речкой бой, или, по крайней мере, перестрелка, длилась еще много времени.
Таково описание, взятое мною "из официального донесения" генерала Галафеева. Это "дело под Валериком" было дело небольшое, но кровавое.
В письме к А. А. Лопухину, написанном вскоре после "дела" и пришедшем в Москву, как гласит почтовый штемпель, 12-го сентября 1840 года, Лермонтов пишет: "У нас были каждый день "дела", и одно довольно жаркое, которое продолжалось 6 часов сряду. Нас было всего 2000 пехоты, а их (врагов) до 6 тысяч; и все время дрались штыками.
У нас убыло 30 офицеров и до 300 рядовых, а их - 600 тел осталось на месте, - кажется хорошо! Вообрази себе, что в овраге, где была потеха, час после "дела" еще пахло кровью.
В официальном донесении говорится, что "с нашей стороны в этот день были потери убитыми, ранеными и без вести пропавшими 13 офицеров и 316 нижних чинов".
Чтобы столько погибло горцев - сомнительно, потому что они стреляли из-за завалов и прикрытий.
Лермонтов нигде не упоминает о роли, какую играл он сам в бою, но она была не без значения. Лермонтову поручено было "сохранять связь между авангардом и другими частями", окруженными со всех сторон врагами, и он неоднократно, под градом неприятельских пуль, скакал от одной колонны к другой.
Генерал Галафеев, в донесении своем к генерал-адъютанту Граббе от 8-го октября 1840 года, говорит о Лермонтове так:
"Тенгинского пехотного полка поручик Лермонтов, во время штурма неприятельских завалов на реке Валерик, имел поручение наблюдать за действиями передовой штурмовой колонны и уведомлять начальника отряда об ее усилиях, что было сопряжено с величайшею для него опасностью от неприятеля, скрывавшегося в лесу за деревьями и кустами.
Но офицер этот, несмотря ни на какие опасности, исполнял возложенное на него поручение с отличным мужеством и хладнокровием и с первыми рядами храбрейших ворвался в неприятельские завалы".
За действия во время экспедиции Лермонтов был представлен в награде, в то время считавшейся весьма высокой для офицера в чине поручика, а именно к ордену св. Владимира 4-й степени с бантом. Представление "не было уважено" и Лермонтову назначен орден Станислава 3-й степени.
После "битвы под Валериком" отряд генерала Галафеева вернулся в укрепление Грозное. Серьезных столкновений уже не было. В сентябре 1840 года Лермонтов был в Пятигорске, где лечился, и вновь выехал в действующий отряд, который должен был быть в походе целую зиму. Лермонтов надеялся тут "хорошенько раскусить дороховских удальцов".
К концу 1840-го года Лермонтов в последний раз приехал в Петербург (и был убит на дуэли в июле 1841 года (ред.)).