С самого начала творческого пути Вашингтона Ирвинга мы видим его тягу к мистификации. Повествование в произведениях писателя зачастую ведется от лица им же придуманных личностей. Например, в сатирическом альманахе "Сальмагунди", который Ирвинг выпускал со своими братьями в 1807-1808 г., появился остроумец и насмешник Ланселот Лангстаф. У "Сальмагунди" был условный сюжет, по которому три джентельмена-холостяка собирались в загородном поместье и обсуждали новости, стараясь превзойти самих себя в язвительности комментариев. Лангстаф был одним из них. Но это не последняя и не самая известная маска Ирвинга.
Спустя год вышла книга, полное название которой звучит так: «История Нью-Йорка от сотворения мира до конца голландской династии, рассказанная Дидрихом Никербокером». И тогда на сцену вышел новый повествователь. Кто же такой Никербокер? Публикации самой книги предшествовало газетное объявление, написанное от лица хозяина "Независимой Колумбийской гостиницы". Он рассказывал, что в один день у него остановился "низенький, шустрый на вид старый джентльмен в порыжелом черном кафтане, бархатных штанах оливкового цвета и в маленькой треуголке".
Этот человек пожил в гостинице какое-то время, а потом пропал, вместо платы оставив два мешка с рукописями. Хозяин сообщал, что не сумел связаться с этим постояльцем, а потому принял решение опубликовать эти бумаги, поскольку в редакции сказали, что доходы от текста во много раз покроют долг загадочного джентельмена. Остроумная литературная мистификация — явление само по себе тогда новое — заставила многих читателей верить в существование Никербокера, пока Ирвинг не подтвердил свое авторство.
Пожилой джентльмен Никербокер вновь даст о себе знать десятилетие спустя, когда из его рукописей будут извлечены две самых известных новеллы Ирвинга — "Рип Ван Винкль" и "Легенда о сонной лощине".
"Запись приводимого ниже рассказа была обнаружена среди бумаг покойного Дитриха Никербокера, коренного жителя Нью-Йорка, весьма интересовавшегося голландским периодом в истории края, а также нравами и обычаями прямых потомков первых колонистов"
— так начинается предисловие к "Рип Ван Винклю". Далее Ирвинг упоминает "Историю Нью-Йорка", говоря, что хотя она стала "непреложно авторитетным трудом", покойный историк мог "с большею пользой употребить отведенное ему время". Заканчивается это вступление словами о том, что память о Никербокере сохраняется простыми людьми, и некоторые пирожники украшают его лицом пряники, что дает не меньший шанс на бессмертие, чем "медали в честь битвы при Ватерлоо или фартинги королевы Анны".
У Ирвинга есть много масок-повествователей: Джонатан Олдстайл, Джеффри Крайон, Ланселот Лангстаф. Никербокер — воплощение романтического историка. На современность он смотрит с явным недовольством. На фоне "века вырождениия" отрадой для Никербокера становится обращение к величественному прошлому, так контрастирующему с жалким настоящим. Такой образ мы, по крайней мере, видим в "Истории Нью-Йорка".
Повествователь в "Рип Ван Винкле" — уже не тот эксцентричный джентельмен, создающий смешную и невероятную летопись, которая сообщает о нескольких голландских правителях. Его интересуют "неисчерпаемые запасы старинных преданий", а не политические склоки современности. Пыльным архивам он предпочитает частные истории, услышанные им от простых жителей.
Использование Никербокера как повествователя позволяло автору использовать маску романтического историка. Особенность историзма, который мы видим в этих новеллах, заключается в том, что Никербокер как историк обращается к прошлому, которое, с одной стороны, противопоставляется современности, а с другой, неразрывно связано с настоящим. За рассказчиком стоит своя философия истории, он позволяет автору установить между собой и текстом определенную дистанцию, примерив маску. А многослойность и обособленность этого персонажа дает высказываться по поводу многих вещей, никогда не изобличая себя до конца.
#Иривнг