Эйфория не вечна, в том числе и для писателя. Во многом первая глава пишется именно на эйфории от возможности собственного творчества, когда человек, подпитывая своё эго, осознаёт, что создаёт что-то глубоко интеллектуальное, личное, но при этом планирует культивировать свои мысли в массы, получая определённый заряд эндорфинов и серотонина, так необходимых для выработки всем известного «гормона счастья», который, во многом, даёт писателю благодатную почву для вдохновения.
Однако, по мере написания книг, энтузиазм всё больше сменяется первыми разочарованиями, трудностями и «писательским параличом» — так называемым «периодом охлаждения», когда нет ни идей, ни сил, ни даже намёков на какую-либо деятельность. Всё это, конечно же, может снизить желание продолжать писать, а в долгосрочной перспективе привести к отказу от идеи собственного творчества.
Главный совет — советов не будет
Здоровый писатель — это не тот, кто пишет по 1000 страниц за месяц, а тот, кто готов ждать и давать своему тексту развиваться по персональной траектории. Наверняка вы ждёте от меня продуктивных советов, как же перебороть этот писательский паралич... Советов не будет.
Я сама иногда не могу его перебороть, и некоторые мои тексты могут лежать от нескольких месяцев до полугода, причём я к ним не прикасаюсь.
«Какой ужас!», — скажете вы.
«Какое счастье!», — скажу я как филолог. Ведь я не перезагружаю свой мозг идеями, которые могли бы упростить или сделать плоскими моих героев или сюжет, а даю ему время «настояться».
Что это значит? Когда вы даёте сюжету определённое время для отдыха (назовём это «charging»), вы в это время эстетически подпитываете свою визуальное и аудиовизуальную насмотренность и собираете авторский багаж, который будет вам необходим для переосмысления, переработки и дальнейшей выработки собственных идей для продолжения сюжета.
Почему «писать как белка в колесе» — это плохо
Во-первых, стремительное письмо приведёт к выгоранию. Это самый ближайший и простейший путь, которого вы добьётесь. Чем чаще вы будете пытаться задать своему мозгу задачу писать определённое количество страниц, строк или эпизодов в сжатые сроки, тем больше вы будете похожи на искусственный интеллект. А искусственный интеллект очень часто галлюцинирует, что приводит к абсурдным ошибкам и фатальному содержанию, что, собственно, встретите и вы.
Приведу личный пример. Однажды я поставила для себя цель: за 286 дней — от начала моей первой пары на последнем курсе магистратуры до сдачи диссертации — написать мой роман «Три сотни дней». Как думаете, через сколько я отказалась от идеи такого челленджа, и как долго не могла я притронуться к своему тексту? «Писательский паралич» застал меня примерно через два месяца, когда мне была просто противна сама идея что-то делать дальше. Да, я, конечно, продвинулась на 50 страниц за 2 месяца в своём тексте, но так как мой роман высокоинтеллектуальный, включает множество культурных отсылок, кодированных менталитетом иной страны, фреймов и говорящих имён, помимо приёма двуязычия, то параллельно с обычной писательской деятельностью я проводила глубокоинтеллектуальную работу, погружаясь в ментальный код Финляндии и, соответственно, пытаясь распознать определённые маркеры для этой нации (и это помимо диссертации, тоже, кстати, про Финляндию). Всё дело в том, что я действительно люблю финскую культуру и эстетику, поэтому во многом мои книги часто либо содержат персонажа-финна, либо полностью построены на прототипе целой Финляндии или субъектно Хельсинки. Однако я не называю страны в моих произведениях реальными топонимами, и чаще всего это либо семантические асимметрии в названии стран, либо перевод с другого языка (чаще финского) какого-то слова, которое ассоциируется у меня со страной, либо это анодром для оригинального топонима. Например, страна в «Три сотни дней» называется Имоус (Imоus), что является анодромом оригинального финского топонима Суоми (Suomi). Следовательно, я подключаю здесь все возможные свои филологические и лингвистические ресурсы, что, хотя мной и часто незамечаемо, тратит повышенное количество энергии.
Так вот, возвращаясь к моему челленджу. Помимо лингвистики, у меня достаточно сложный сюжет, который вмещает более 50 героев, из которых более 10 — главные, и есть несколько важных второстепенных, чьи истории по мере развития сюжета я решаю дополнять. В момент, когда я начала данный челлендж, я была в начале второй главы. Параллельно с этим у меня были достаточно грустные личные обстоятельства, связанные с моим питомцем, которого впоследствии не стало. И, соответственно, мне было вдвойне сложно продолжать писать. Но опустим данный факт и предположим, ничего плохого в моей жизни не происходило. Почему, тем не менее, это было абсолютно токсично участвовать в таком челлендже, и почему для меня все эти челленджи часто от издательств вызывают лишь смех и скепсис? Всё дело в том, что чем чаще вы начнёте нагружать свой мозг не творческой задачей, а рутинной, перемещая ваше воображение, способность к созданию аутентичного мира и персонажей под набор каких-либо клише, лишь бы успеть что-то написать к определённому дедлайну, вы очень быстро «словите» выгорание и полное разочарование в собственной деятельности, что скажется на вашем тексте. Я, например, очень чётко в своей книге вижу эту границу, где у меня действительно есть кусок, написанный в состоянии выгорания. Для читателя это будет скорее незаметно, потому что я уже потом его подправила, но для меня не составляет труда увидеть, где я пишу от души, а где я пишу чисто механически, условно, как искусственный интеллект.
О скорости письма и классиках
Я, конечно, не спорю, что вы можете быть каким-то уникумом и писать как Стивен Кинг с его легендарными «3 страницы в день», но, тем не менее, давайте будем реалистами. Деятельность писателя глубоко интеллектуальна и сложна, и невозможно написать хорошую книгу менее чем за год. Хотя и очень часто я в таких дискуссиях обычно нахожусь в меньшинстве, так как мне начинают доказывать: «А как же Достоевский с его "Игроком", который он написал за 28 дней? А как же другие писатели, которые издают по 15 книг в год?».
Остановитесь! Давайте мы не будем уходить в это безумие.
Если уж на то пошло, и вы решили подискутировать со мной как с филологом, то это заведомо провальная игра, ведь напомню, что Достоевский писал в те времена, когда чем быстрее и чем больше напишешь, тем выше твой заработок. Будучи азартным человеком, как, в общем-то, большинство писателей того времени, деньги были не самыми частыми гостями в жизни Достоевского, и, соответственно, чтобы гасить долги, он был, поверьте, готов писать что угодно и в какие угодно сроки. Так делал Пушкин, так делал мой любимый Есенин, так делали многие писатели и поэты. И заметьте, что испытывает большинство, когда читает классическую литературу? Скуку. Давайте признаемся в этом честно, потому что, по крайней мере, слог писателя девятнадцатого или восемнадцатого века сильно уступает слогу современного автора, так как лингвистическая реальность изменилась. Но опустим этот момент и посмотрим на сюжет. Сюжет чаще всего очень пространственный, в нём много интерлюдий, параллельных включений, а также водянистых эпизодов-размышлений. Если вы попытаетесь отстранённо и объективно оценивать многие классические произведения, вы заметите, что большинство из них содержат 1/2 часть «воды» от своего содержания. Почему? Потому что у человека был дедлайн, к которому нужно было успеть, и, соответственно, от которого зависел его заработок 🙂
А что же до современных писателей и их «15 книг в год?»... Я на днях решила удовлетворить свой филологический интерес и залезла посмотреть, сколько же кто из классиков написал за всю свою жизнь книг. Результат, как говорится, прямо обратный статистике, которую пытаются вывести сейчас в абсолют для хвастовства. Классики или, как минимум, действительно уважаемые люди в литературном мире написали около 50 книг за всю свою жизнь, из которых, например, 20 романов и 30 рассказов. Вот это вполне здоровая динамика творчества!
Сила паузы и переосмысления
Возвращаясь к моему челленджу про «Три сотни дней». Как я уже сказала, через два месяца меня настигло выгорание, и я дала себе передышку на целых восемь месяцев. Всё дело в том, что я поняла: чем дольше я сейчас буду продолжать писать, тем меньше мне будет что сказать. Здесь вопрос не о том, что ты не можешь написать, здесь вопрос о том, что именно ты хочешь рассказать и в каком формате. Когда вы начинаете погружаться в мир своего произведения, то любая роль, которая там вами отведена тому или иному персонажу, должна быть прожита, иначе это будет нечестное творчество. Я выступаю за творчество, в котором писатель проживает и не врёт. В такого рода текстах невозможно писать быстро, особенно когда тебе есть что сказать: тебе нужно ещё самому это прожить, осмыслить и понять, как именно это нужно сказать, чтобы тебя поняли. Поэтому, в целом, после первой главы и наступает вот эта долгая пауза.
В моём челлендже я успела дойти до сложной части, которая и провалилась, — это экзамен-кастинг в консерватории для моей главной героини Евы. Мне надо было сразу в данной части повествовать за шесть человек, включая скрипачку. Все эти шесть человек были абсолютно с разным мнением, с абсолютно разным мировоззрением, и более того, это был момент, когда я только вводила этих персонажей в сюжет. И вот вы представьте, как я в моменте своего челленджа должна всё это сумбурно, не обдумывая, не просчитывая ходы, прописать... По мне так это выглядело бы просто каким-то фарсом. Да, я существенно ушла вперёд с этого эпизода (на 310 страниц) за 2 года, но этим летом я вернулась и переосмыслила роли двух человек. Причём переосмыслила в достаточно продуктивном ключе. Я немного преобразовала, и сейчас они меня полностью удовлетворят. Более того, только спустя два года я поняла, что не раскрыла очень большой пласт информации, который нужен в моём романе. Я начала перечитывать вторую главу и поняла, что если я знаю, как это должно выглядеть в своей голове, то читатель из моего текста не поймёт ни черта - и последние два месяца я занята как раз углублением сюжета интерлюдии.
Практические способы сдвинуться с мёртвой точки
Возвращаясь к вопросу о том, как же продолжить писать после первой главы. Несмотря на то, что я привела пример со второй, я могу сказать, что это работает с любой частью произведения. Например, мой дебютный роман, «Вопреки» на самом старте я писала его очень долго. Я прямо помню как я закончила первую главу, и у меня был только один вопрос: а что дальше?
Как я продолжила писать? На самом деле, здесь сработал просто ассоциативный ряд. Я предположила, что надо забросить какую-то «пасхалку» насчёт появления в жизни главного героя его лучшего друга. В начале второй главы Лёше Громову снится сон, в котором ему видятся основные триггеры его будущего лучшего друга Адама, с которых у того начинаются галлюцинаторные приступы (Адам болен шизофренией). И с этого ассоциативного ряда мой энтузиазм набрал обороты по-новому.
Я находился в ужасной тишине, которая резала слух, что я даже мог услышать, как бьется мое сердце и пульсируют вены в висках. Просто закройте глаза и представьте, как вы лежите в помещении, в котором не происходит ничего, настолько абсолютно ничего, что вы даже способны услышать ваши мысли, — но вокруг не раздается и шороха — жизнь находится только внутри вас, но не факт, что вы живете в этот момент. Я открыл глаза в надежде увидеть хоть что-то, что могло объяснить эту тишину, но не увидел ровным счетом ничего, кроме белых стен и постоянно трещащей лампочки, давящей на глаза своей тошнотворной желтизной.
Помещение с каждым мгновением все более походило на больничную палату, но только довольно странную больничную палату. Здесь не было окон и была лишь одна койка — моя, а ещё дверь была наполовину прозрачной, что совершенно не упрощало моего понимания действительности. Конечно, меня это настораживало, но больше меня стало тревожить то, что я не мог повернуться или нормально лечь — что-то настолько сковывало мои движения, что я даже не мог посмотреть вниз себя. Потому что как только я начинал двигаться, у меня начинало тянуть поясницу и кисти рук. Боже, что за пыточная?..
За дверью раздались чьи-то шаги, и я был рад, что я здесь не один. Надеюсь, это Макс, который объяснит мне, что, чёрт возьми, происходит. Но когда дверь распахнулась, за ней никого не оказалось, кроме мрачной пустоты, из которой начинало вылезать нечто странное, похожее на силуэт, постоянно расплывавшийся в моих глазах, что я не мог даже сфокусироваться на его очертании, потому что он, как пластилиновый шарик, принимал новые формы, как только начинал двигаться ко мне. Надеюсь, он хотя бы дружелюбный!
— Почему я здесь? Что происходит? Почему я весь… — Стоп! Подождите! А почему у меня на запястьях, чуть выше бедер и на щиколотках были застегнуты фиксаторы? Что за?.. Это мне уже перестает нравиться! Плохие шутки! — Что это? — Воскликнул я, смотря на силуэт с таким выражением лица, словно оно могло выразить все мирское непонимание.
…Яркая вспышка ослепила глаза.
Когда я вновь начал различать силуэты, то нашел себя на железнодорожной станции, стоящим меж путей. Я пошевелил пальцами рук, удостоверившись, что фиксаторы пропали, и попытался найти лестницу на перрон. Но как только я сделал шаг, тут же услышал гудок машиниста, бьющий своим скрипом по ушам. Но не стоять же тут и ждать, пока меня собьет поезд? Несмотря на рьяное сопротивление машиниста моим движениям, я двинулся вперед под ярко-красный свет семафора и неразборчивую речь диктора из динамиков. Вообще, к поезду меня тянуло как магнитом, и только сейчас я, кажется, начал осознавать, что иду ему навстречу, но времени, чтобы выбраться, уже не оставалось — локомотив был прямо передо мной. Я зажмурился, выставив руки вперед, и приготовился к удару.
…Снова эта ужасная вспышка. Как же она достала!
Я падал вниз… Чёрт возьми, я правда лечу куда-то вниз! Кто-то толкнул меня со всей дури в грудь, и я падаю с большой высоты, потому что едва разбираю пролетающее мимо себя. Нет уж, лучше верните меня к поезду, там все хотя бы произойдет молниеносно… Где-то вдалеке я видел силуэт мужчины, выбежавшего на балкон, но он не предпринимал ни единой попытки, чтобы замедлить этот кошмар.
Это было странно, но я совершенно не почувствовал столкновения с землей, лишь только колючий снег, который тут же забрался мне под воротник и толстовку, обжигая тело. Больно не было. Совершенно! Только страшно. Очень страшно и одиноко. Я лежал на земле, а губы почему-то сами произносили это:
Если в сердце бушует пожар,
То бензином его не потушишь!
Когда огненно-рыжий жар
Сердце пустыней иссушит…
— Чш-чш-чш, ты должен отдохнуть… — Чья-то женская рука погладила меня по щеке, прервав мое декларирование, и закрыла ладонью глаза. — Поспи! — Да вы что, сговорились все?!
— Я не хочу спать, я хочу проснуться! — Я отдернул ее руки от своего лица, сгорая от злости. — Я хочу проснуться! Я ХОЧУ ПРОСНУТЬСЯ! — Заорал я настолько громко, насколько это было возможно.
— Всё нормально? — Я открыл глаза и увидел перепуганного Макса. Я осмотрелся по сторонам: мы были все ещё в такси. Пощупав свою руку, я понял, что это сон, и кивнул Максу в ответ. Надеюсь, это был не вещий сон… а то иначе я предпочел бы сойти с ума уже сейчас, чем переехать!
Со второй главой в романе «Три сотни дней» обстоятельство, сподвигшее меня писать, было куда ещё более нетривиальное. Когда я ещё писала первую главу в универе, то я была жёстко загнана в постфилологические рамки литературных клише, и очень часто одёргивала себя: «Так же не пишут! Так же нельзя!». В этот момент, когда я перешла ко второй главе, я намеренно отказалась от этих границ. Я честно скажу, что это было очень дискомфортно, но, тем не менее, как раз выход из зоны комфорта и запустил непосредственно моё творчество. Что же был ха выход такой за границу? Я написала максимально отстранённый от сюжета романа эпизод про детей, которые идут гулять в какой-то скандинавский грот. Хотя и эпизод появляется максимально отстранённо от повествования, здесь в игру вступает главный герой Тео, который после встречи с главной героиней Евой, ловит себя на мысли: «кого-то ты мне напоминаешь». И эти мысли для вас, как читателя, словно приглашение вступить в игру и разгадать кто есть кто из этих детей и к чему их клятва приведёт.
Вот тот самый эпизод, который, как оказалось, стал для меня спасательным кругом и вдохновил на продолжение работы над второй главой:
На двоих им едва было и пятнадцать лет, а потому на мир они смотрели с восторженной наивностью и детской простотой. Они никогда не называли друг друга по имени. Это было фишкой их дружбы. Она звала его Василёк за голубые глаза, а он её – Феникс за разукрашенные веснушками щёки и переносицу. Василёк и Феникс были настолько лучшими друзьями, что однажды решили скрепить свою дружбу навсегда. Воспользовавшись тем, что родители беспечно отпускали их гулять куда только тем двоим взбредёт в голову, Василёк и Феникс чаще, чем бы то, наверное, хотелось их родителям, уходили гулять в небольшой грот, стоящий почти на краю пропасти океана. Летом они едва ходили туда гулять, потому что помимо них частыми гостями грота были жабы и мохнатые огромные насекомые, которые приводили Феникса в полнейший ужас. Зато зимой, когда прибрежная зона океана замирала под ледяным покрывалом, а полярная ночь брала весь Имоус в свои объятия, из грота был лучший вид на северное сияние, которое те двое могли разглядывать часами без устали.
Надо сказать, что своё убежище Василёк и Феникс, как им казалось, основательно оборудовали. На холодные камни, которые временами покрывались инеем изнутри грота, было положены несколько теплых пледов, на которых было не только комфортно сидеть, но и благодаря которым почти исключалась возможность поскользнуться и полететь из грота вниз в воду. Поверх пледов с двух сторон лежали гирлянды в виде шариков, заменяющие им солнечный свет и фонарики, которые те постоянно теряли в ежедневных путешествиях по окрестностям. К самой дальней стене грота был прислонён огромный плюшевый медведь, который за время пребывания в своём новом жилище успел заметно почернеть и почерстветь от солёных брызг волн, что иногда долетали до него. Кто из них принёс медведя – они не помнили. Казалось что он был здесь всю их жизнь – так хорошо он вписывался в окружающую обстановку.
По узкой тропинке меж камней, на которой едва помещалась детская нога, они как и обычно вскарабкались в своё убежище, изрядно запыхавшись от тяжести зимних вещей на них.
– Ты знаешь какой сегодня день? – Василёк помотал головой, скидывая с плеч свой чем–то набитый рюкзак. – Папа сказал, что сегодня день солнцестояния, а это значит, что два мира встретятся вместе и живое и мёртвое окажется под солнцем едино. Ты веришь в это? Я – нет! – Василёк пожал плечами, смотря на воду.
– Мама всегда говорит, что все легенды когда–то происходили по–настоящему, иначе их бы ни было.
– Ну вот грот – он же мёртвый. Только не говори, что ты веришь, что он когда–то был живым!
– Ну он же как–то тут появился. Может это застывший великан!
– Тебе целых восемь лет, а ты в это веришь? – Заголосила Феникс, заглядывая Васильку в глаза. – Я такого от тебя не ожидала! Что это? Мне страшно!
– Спрячься подальше!
– Василёк!
– Тихо! – Фыркнул он на неё. – Это где–то рядом…
– Ну вот, ты был прав! Оно и правда всё живое… Мамочки! – Завизжала Феникс, когда оглушительный рёв раздался вновь. – Мне стра–а–ашно… – Захныкала Феникс, вцепившись в плюшевую лапу медведя.
– Не бойся, я же тут!
Опустившись на четвереньки, Василёк на дрожащих руках выглянул наружу из их убежища.
– Ну что там?
– Я ничего не вижу…
– Осторожно! – Феникс в последние мгновение успела поймать за штанину Василька, чья рука соскользнула с обледеневшего камня, потянув за собой и всё тело. – Дай я посмотрю… – Сделав вид что ей ничуть не страшно, Феникс также с опаской выглянула из грота, уставившись на запорошённое снегом пространство.
Громкий треск веток, а за ним и шумный камнепад совсем неподалёку от входа в грот, заставил их двоих прижаться друг к дружке и почти не дышать. Картины в их головах уже успели нарисовать каменных великанов, пробудившихся ото сна и несущих на своих спинах скалистые горы, которые шли прямиком к гроту под предводительством Випунена. Океан не уступал горам и лесу своими обитателями, и Василёк с Фениксом уже успели надумать как из–под ледяной толщи льда пробивается Ику–Турсо, уже готовящийся схватить их своими склизкими щупальцами. Ледяной настил над океаном затрещал так сильно, что казалось не одна тысяча монстров пыталась пробить себе путь. Как вдруг всё пространство вокруг разрезала звенящая тишина.
– Так тихо… – Прошептал Василёк, когда Феникс расслабила свою хватку и разжала его ладонь.
– Слышишь? Оно ещё тут! – Завопила шепотом Феникс. – Мы так до утра просидим…
Стук по льду начал раздаваться со странной последовательностью, будто барабанной палочкой поддерживался ритм. И чем дольше этот стук продолжался, тем больше разгоралось любопытство Василька и интерес у Феникса.
– Ого!
– Тихо! Ты их напугаешь!
– Они такие красивые…
– И здоро–о–овые…
Вообще–то, небольшое стадо северных оленей, решившее срезать свой путь по льду, даже не подозревало, что успело сначала до смерти напугать кого–то, а после почти переругаться из–за вопроса их принадлежности к Эйктюрниру. Тогда Василёк и Феникс даже и представить не могли, что оленьи рога светятся не просто так: они покрыты специальной фосфорной краской, чтобы не только не потерять животных из вида, но и уберечь от потенциальной опасности, если те выбегут ночью на проезжую часть. Для них же светящиеся рога были настоящим зимним волшебством.
Вожак, как решили Василёк и Феникс, шёл впереди всех, покачивая головой. Его серо–коричневая шерсть была слегка взъерошена, а по бокам пестрила чёрно–белыми переливами. Из их укрытия мех был похож на расчёску и не вызывал особого желания его потрогать, тем более что за время их лесного похода он явно был не самым чистым. Вожак, уже успевший оторваться от своего стада, остановился и протяжно заревел, словно гудок паровоза, нежелающего ждать дольше и более минуты. Спустя пару завываний всё стадо уже дружно покачиваясь направлялось куда–то вдаль окутанного серой дымкой берега.
– А ведь они могли нас съесть!
– Они же только траву едят…
– А ты в этом прям совсем–совсем уверен? – Василёк замотал головой. – А что у тебя в рюкзаке? – Тут же перевела тему Феникс, почувствовав как в животе протяжно заурчало. Обычно за их обеды отвечал именно Василёк и она очень надеялась, что и сегодня в его рюкзаке было что–то вкусное.
– Мама сказала угостить тебя черничным пирогом, а ещё тётя Лала сделала звёздочки.
– М–м–м… Обожаю её звёздочки! – Воскликнула Феникс, когда Василёк вытащил из рюкзака небольшой зелёный контейнер для еды и протянул ей.
– Кстати, у меня плохие новости.
– У? – Раздалось от Феникс, набившей рот имбирным печеньем, что едва успевала жевать.
– Папа сказал, что мы скоро переедем.
– И ты мне говоришь об этом только сейчас? – Наконец справившись со звёздочками тут же вспылила Феникс.
– Ну я и сам узнал случайно! – Тут же попытался оправдаться Василёк, пожав плечами. – Они говорили об этом с мамой на кухне, а я шёл мимо… Но я так и не понял когда и куда, но папа был слишком серьёзным.
– И что же нам тогда делать? Вдруг я больше тебя не увижу никогда! – Феникс особо эмоционально подчеркнула последние слова.
– Но мы же не на Луну полетим!
– Ну и что! Нас между прочим сегодня чуть не съели, а завтра твой папа может и ракету где–нибудь раздобыть.
– И что ты предлагаешь? – Феникс пожала плечами.
– Не знаю…
Она легла на спину, едва высунув голову из грота, чтобы было видно сумеречное небо, которое неспеша начинало разукрашивать северное сияние, аккуратными штрихами добавляя к серой саже неба вишнёвые и зелёно–жёлтые тона.
Василёк примостился рядом, подняв взгляд наверх. Ему казалось, что к старательно выведенным полосам северного сияния кто–то будто бы нарочно небрежно раскидывал блестящие звёздочки, словно ветер поднимал прибрежные золотые песчинки.
– Придумала! – Вскочила Феникс и тут же нависла над Васильком. – Давай договоримся, что мы никогда друг друга не потеряем.
– Это как?
– Ты что не знаешь о клятве на крови? – Он помотал головой. – В общем, если обменяться кровью, то твоя всегда будет со мной, а с тобой – моя. И тогда…
– Откуда ты про это узнала? – Василёк недоверчиво свёл брови.
– Прочитала в бабушкиной книжке. Не перебивай! – Она прислонила палец к его губам. – И тогда даже если мы потеряемся навсегда, то кровь всё равно найдет свою половинку. Для этого пальцы нужно проколоть чем–то острым и поклясться что мы всегда будем вместе. Но только давай договоримся сразу, что мы никогда–никогда не влюбимся друг в друга!
– Фу! И не поцелуемся!
– Буэ… ужас!
– Мы навсегда друзья!
– Лучшие друзья, – тут же гордо поправила Феникс. – Ну что, ты готов?
– Ну если это правда сбудется…
– Ну коне–е–ечно сбудется, Василёк, – закатила глаза Феникс. – Мы же по–кля–нём–ся! – Это слово в головах обоих было безапелляционным аргументом. Феникс села облокотившись на каменный массив грота и отколола школьный значок с куртки. – Не боишься? – Она озорно стрельнула на Василька взглядом. Он помотал головой, протянув правую руку с раскрытой ладонью к ней.
– Ау! – Вскрикнул Василёк, когда на небольшой подушечке пальца появились алые горошинки крови.
– Теперь ты!
Феникс протянула ему значок и отвела взгляд.
– А руку?
– Я боюсь крови–и–и… – Прошептала она, зажмурив глаза и боязливо потянула левую руку вперёд.
– Я постараюсь не больно.
– Давай уже!
Василёк наскоро уколол подушечку её безымянного пальца.
– Можешь открывать глаза! – Феникс нерешительно посмотрела на руку, заметив едва выступившую кровь.
– Тепе–е–ерь… – Протянула она дрожащим голосом, который стал заметно тоньше. – Тепе–е–ерь нужно сказа–а–ать… – Она с ужасом смотрела на малиновые капельки на своём пальце.
– Да не смотри ты туда! – Не выдержал Василёк, заметив как та побледнела. Феникс отвернулась переведя взгляд на ледяную гладь океана.
– Теперь – клятва.
Её голос звучал увереннее.
– Разве нужен ещё какой–то специальный текст? – Феникс с испепеляющим взглядом развернулась в ответ.
– Конечно! – На самом деле ни о каком тексте Феникс не знала, но ей не хотелось из этого события делать что–то обыденное. – Придумала!
Феникс с горящими глазами развернулась к Васильку, взяв его за руку.
– Клянусь, что никогда тебя не потеряю и мы навсегда останемся лучшими друзьями, и никогда не полюбим друг друга. А если я нарушу обещание то я умру! – На последних словах Василёк удивленно свел брови, будучи не готовым к такой концовке.
– Ты уверена?
– Струсил? – Василёк нахмурился и помотал головой. – Тогда клянись! – Феникс не желала слушать никаких возражений.
– Клянусь, что никогда тебя не потеряю и мы навсегда останемся лучшими друзьями, и никогда не полюбим друг друга. А если я нарушу обещание то я умру!
Почти минуту они смотрели друг другу в глаза явно не понимая что делать дальше, но внутренне гордясь произошедшим. Они сильнее чем обычно сжали свое рукопожатие, потерев проколотыми подушечками пальцем ладошки друг друга, чтобы удостовериться в обмене и что кровь каждого точно осталась на руке другого.
– И что теперь? – Робко подал голос Василёк.
– Никогда не нарушать обещание! – Твёрдо заявила Феникс, убрав руки в карманы куртки.
Как только я это написала, то у меня пошла вторая глава, пока я не придумала себе челлендж...
После провала челленджа я отстранилась от своего романа на восемь месяцев. За это время у меня не стало моего домашнего животного, что я очень тяжело это переживала. Однако именно этот эмоциональный кризис сработал на все сто для моего романа, потому что я написала один из самых жутких эпизодов по психологии. Те чувства, которые я получила, после того как отвезла животное в реанимацию и должна была принять решение об эвтаназии, я выместила в рассказе про то, как дядя Тео, Юрки, потерял своего сына. Это значительно продолжило мой роман, но я уже не могу сказать, что это была творческая эйфория, потому что, напротив, это была персональная истерика души и психоз сердца от потери, который я просто пыталась как-то литературно переработать.
Найди свой темп
Так вот, возвращаясь к вопросу, как же продолжить писать после первой главы, когда энтузиазм пропал? Работающего совета на этот вопрос нет, потому что всё индивидуально. Зато главная рекомендация достаточно однозначна: не загонять себя в чужие рамки. Я ярый противник вообще любых челленджей, тайм-менеджментов и остальных дневников и трекеров привычек для писателей: это действительно работает негативно на нейропсихологическом уровне, когда вы пытаетесь просто заставлять свой мозг работать, а не творить. Работа — это работа, а творчество — это индивидуальный эстетический процесс.
Первая глава, считайте, это как стартовая зона, с которой хорошо бы оттолкнуться, чтобы дальше бежать: никто из профессиональных бегунов не выкладывается на максимум на старте, а сохраняет силы для того, чтобы уже выложиться в конце. Выберите для себя темп, дистанцию и результат, к которому вы хотите прийти, и постарайтесь его достичь, но не ставьте целью-фикс, чтобы результат по времени превышал результат качества.