Виктор вывалился из душного тамбура на перрон последним, когда электричка, утробно вздохнув пневматикой, уже начала закрывать двери. Отчего-то Вспомнился провожающий Лёха, его напарник, который успел крикнуть вслед что-то ободряющее, но тогда его слова утонули в скрежете сцепки.
Всё. День кончился.
Спину ломило от таскания клетчатых баулов, набитых турецким трикотажем, в голове гудело от пересчёта мятых купюр и бесконечного торга на рынке в райцентре. Бизнес, если это можно было так назвать, шёл ни шатко ни валко. Главное, на еду и съёмную однушку в Тихореченске хватало, а большего Виктор и не просил. Он поправил на плече единственную оставшуюся сумку с личными вещами и поплёлся к выходу, мечтая только о горячей ванне и стакане дешёвой водки.
Уже на полпути он понял — что-то не так. Станция была незнакомой. Вместо привычного обшарпанного здания вокзала Тихореченска перед ним стоял приземистый домик из почерневшего кирпича, с заколоченными досками окнами. Ржавая табличка с облупившейся эмалью гласила: «МЕРТВЫЙ ЯР».
Сердце ухнуло куда-то в район желудка. Чёрт. В полудрёме, умотанный за день, он, видимо, сел не в ту электричку на узловой станции. Проклятая усталость. Огляделся. Кроме него — ни души. Фонарь над платформой тускло мерцал, выхватывая из темноты мокрый асфальт и заросшие бурьяном пути. Тишина стояла такая, что, казалось, можно услышать, как пыль оседает на шпалы.
Вдалеке, у путевой будки, маячил огонёк сигареты. Виктор, подхватив сумку, поспешил туда. Это был его единственный шанс.
— Извините! — крикнул он, подходя ближе. — Отец, подскажи, как до Тихореченска добраться? Попутку может какую поймать?
Из тени выступил старик в выцветшей железнодорожной спецовке. Лицо морщинистое, глаза маленькие, внимательные. Он смерил Виктора тяжёлым взглядом, выпустил клуб дыма.
— Нету тут попуток, сынок. И не будет. Последняя электричка на Тихореченск час назад ушла. А эта, на которой ты приехал, — последняя в тупик. До утра тут теперь ничего не ходит.
— Да как так-то... — Виктор в отчаянии провёл рукой по волосам. — И что мне делать? Мне до дома надо.
— А ничего, — старик затушил бычок о подошву сапога. — Ждать утра. Только тут не жди. Иди по шпалам в сторону переезда, там километра три, деревня Гниловка будет. Постучишься в крайнюю хату, скажешь от Михалыча, может, пустят переночевать. На станции не оставайся.
— Почему? — не понял Виктор. — Да я на лавке перекантуюсь, чего по темноте шастать...
Михалыч приблизился, от него несло махоркой и чем-то застарелым.
— Потому что после десяти вечера, как я замок на вокзал повешу и уйду, тут хозяева уже не люди, — просипел он. — А те другие, не любят, когда на них смотрят. И говорить с ними — дело гиблое. Попытаются втянуть в разговор, спросить или попросить что-нибудь... Не отвечай. Просто не отвечай, понял? Сделаешь вид, что не слышишь. А лучше иди отсюда, пока время еще есть.
Старик развернулся и, не оглядываясь, зашагал прочь, его силуэт быстро растворился в сгущающейся мгле. Виктор остался один наедине с гнетущей тишиной и странным предупреждением. «Бред какой-то, — подумал он, зябко поёжившись. — Старый совсем из ума выжил». Идти три километра по шпалам в кромешной тьме в какую-то Гниловку казалось идеей ещё хуже, чем остаться здесь. Он нашёл самую целую на вид скамейку под навесом и уселся, поставив сумку рядом. Надо просто перетерпеть несколько часов.
Время тянулось медленно, как патока. Небо затянуло тучами, скрыв и луну, и звёзды. Виктор задремал, уронив голову на грудь. Разбудил его не звук, а ощущение. Чувство, что на него кто-то смотрит. Он резко открыл глаза.
На другом конце платформы, прямо под мигающим фонарём, стояла фигура. Она была закутана во что-то тёмное, бесформенное, похожее на старый тулуп или одеяло. Лица не разобрать. Фигура просто стояла и смотрела в его сторону. Виктор поежился. Может, местный пьяница?
— Эй, мужик, тебе чего? — крикнул он, стараясь, чтобы голос не дрожал.
Фигура не шелохнулась. Не ответила. Просто стояла, как вкопанная. Вспомнились слова старика: «Они не любят, когда на них смотрят». Виктор отвёл взгляд, сердце заколотилось чаще. Он уставился на свои ботинки, считая трещины на асфальте, и заставил себя не поднимать головы. Прошло, наверное, минут пять, показавшихся вечностью. Он рискнул и снова посмотрел.
На платформе никого не было.
«Померещилось», — выдохнул он, но облегчения не почувствовал. Наоборот, тревога стала почти осязаемой, как плотный туман. Он решил пройтись, размять ноги. Прошёлся до конца платформы и обратно. Когда он вернулся к своей скамейке, он увидел, что на ней кто-то сидит.
Прямо на его месте.
Это была та же тёмная, закутанная фигура. Теперь она сидела, сгорбившись, и смотрела прямо перед собой. Виктор замер в десяти шагах. Его охватил уже не просто страх, а животный ужас. Это было неправильно. Невозможно. Он бы увидел, если бы кто-то подошёл и сел.
«Не отвечай... Не говори с ними...» — пронеслось в голове. Он медленно, стараясь не делать резких движений, попятился назад, к зданию вокзала. Фигура на скамейке не двигалась. Виктор забился в самый тёмный угол, за старый почтовый ящик, и присел на корточки, не сводя глаз с незваного гостя.
Внезапно темноту прорезал звук. Скрип. Будто кто-то качает старые, несмазанные качели. Движение привлекло его внимание. Недалеко от его скамейки, на старом багажном настиле, что-то лежало, укрытое таким же тёмным тряпьём. И оно... шевелилось. Из-под тряпки доносился тихий, жалобный стон.
Любопытство, смешанное с иррациональной жалостью, пересилило страх. Может, там человек, ему плохо? Виктор, забыв про все предостережения, сделал шаг вперёд.
— Эй... вам помочь? — тихо спросил он.
Фигура на скамейке резко, с неестественным хрустом, повернула голову в его сторону. А та, что лежала на настиле, затихла. В наступившей тишине раздался голос. Сухой, шелестящий, как осенние листья.
— Воды... — проскрипел он из-под тряпья. — Пить...
У Виктор пересохло во рту. Он огляделся. Никакой воды, конечно, не было. Но инстинкт заставлял что-то делать.
— Нет у меня воды, извини, — пробормотал он.
В тот же миг фигура на скамейке встала. И Виктор увидел, что под тёмной накидкой нет тела. Это была просто пустота, обёрнутая в ткань, которая двигалась сама по себе. А голос с настила стал настойчивее, громче.
— Воды... дай воды... Мы ждать устали...
И тут Виктор понял свою главную ошибку. Он ответил им. Он вступил с ними в диалог.
Фигура со скамейки двинулась на него. Она как будто бы скользила над землёй, беззвучно и стремительно приближаясь. Из-под настила тоже начало подниматься нечто — длинное, костлявое, замотанное в истлевшую ткань. Виктор заорал и бросился бежать. Он бежал по шпалам, прочь от проклятой станции, не разбирая дороги, спотыкаясь и падая. За спиной он слышал этот жуткий, шелестящий шёпот, который, казалось, исходил отовсюду: «Постой... Поговори с нами...».
Он выбежал к переезду, увидел вдалеке огни деревни и понёсся туда, не чуя под собой ног. Он колотил в дверь крайней избы, пока не зажёгся свет. Ему открыл тот самый Михалыч. Увидев обезумевшее лицо Виктора, он всё понял без слов. Втащил его внутрь и запер дверь на все засовы.
— Говорил я тебе, дурню!, — прокряхтел он, наливая Виктору в кружку мутный самогон. — Заговорил с ними?
Виктор, стуча зубами, только кивнул.
— Плохо дело твоё, — вздохнул старик. — Это просто призраки, сынок. Это неупокоенные с Морового кладбища. Когда железку строили, прямо по их костям пути проложили. Их покою лишили. Теперь они каждого случайного путника за своего принимают. Пытаются с собой забрать, чтобы и он с ними ждал.
— Ждал чего? — выдавил из себя Виктор.
— Кто ж их знает. Может, последнего суда. Может, просто когда про них вспомнят и перезахоронят по-людски. Ты им ответил, значит, согласие дал. Они теперь от тебя не отстанут. Будут ходить за тобой тенью. Пока не заберут.
Виктор провёл в доме Михалыча остаток ночи, не сомкнув глаз. С первой электричкой, бледный и осунувшийся, он уехал в Тихореченск.
Он пытался всё забыть, как страшный сон. Работал, пил, старался не оставаться один. Но каждую ночь, едва закрывал глаза, в тот же момент слышал этот шелест и тихую просьбу: «Воды...».
Через неделю он начал видеть их. Сначала мельком — тёмная фигура в отражении витрины, сгорбленный силуэт на другой стороне улицы. Потом они стали ближе. Он видел их в толпе на рынке, на соседнем сиденье в автобусе. Никто, кроме него, их не замечал. Они просто были рядом. И ждали.
Он перестал спать. Похудел, почернел лицом. Лёха пытался его растормошить, но Виктор только отмахивался. Однажды вечером, возвращаясь домой, он увидел одну из фигур прямо у своего подъезда. Она стояла под фонарём, и ему показалось, что под тёмным капюшоном он видит уже не пустоту, а своё собственное, измученное лицо.
Это была последняя капля.
…На следующее утро Лёха не дождался напарника. Телефон Виктора не отвечал. Дверь в его квартиру была не заперта. Внутри — идеальный, почти стерильный порядок. На кухонном столе лежала аккуратно сложенная стопкой одежда Виктора, его паспорт и ключи. Словно человек собирался не просто исчезнуть, а аккуратно вычел себя из этого мира. Лёха, ничего не понимая, но чувствуя тревгу, еще несколько раз бессмысленно набрал номер друга, послушал длинные гудки и, бросив трубку, ушёл, чтобы никогда больше не вспоминать об этой истории.
***.
Едва забрезжил рассвет, Михалыч вышел из своей избы. Ночь была беспокойной. Ему снился тот парень, Виктор, его мечущиеся глаза и дрожащие руки. Старик гнал от себя дурные мысли, но они возвращались, назойливые, как болотная мошкара. Обычный обход, его ежедневная рутина, сегодня ощущался как путь на эшафот. Ноги сами несли его к станции, а сердце сжималось от глухого, ноющего предчувствия.
Когда он вышел из-за поворота и увидел перрон, он понял, что его страхи были не напрасны.
Он сразу увидел его.
Фигура на скамейке под навесом казалась неотъемлемой частью этого утреннего, стылого пейзажа. Она не нарушала его, а дополняла, словно была здесь всегда. Михалыч медленно, шаркающей походкой пошёл вперёд. Он не кричал, не окликал его. Знал — бесполезно.
Виктор сидел на той самой скамейке, где старик видел его в первый раз. Сидел ровно, положив руки на колени, в той самой куртке, в которой приехал. Издали казалось, он просто задумался, глядя на убегающие в утренний туман рельсы.
Михалыч подошёл вплотную и заглянул в его лицо. Кожа была бледной, с синеватым оттенком, как у вытащенного из зимней реки утопленника. Старик протянул свою морщинистую, загрубевшую руку и коснулся щеки парня. Тело было ледяным, твёрдым, как изваяние из камня.
Его глаза были широко открыты. Стеклянные, подёрнутые тонкой плёнкой инея, они не выражали ни страха, ни боли, ни удивления. В них не было ничего. Они смотрели вдаль, словно он видел там что-то, чего не дано было увидеть живым.
Михалыч развернулся и не оглядываясь побрёл прочь.
Подписаться на Пикабу Познавательный. и Пикабу: Истории из жизни.