Источник: https://www.ap22.ru/paper
Свою встречу с читателями Барнаула писатель Захар Прилепин начал со слов: «Извините, пожалуйста, за задержку», войдя в зал на пять минут позже. И все два часа простоял на ногах, отказавшись сесть и отвечая на вопросы местных студентов, писателей, просто читателей и, конечно же, журналистов.
Про литературу
(на вопрос, кто ваши читатели и почему книги – особый вид информации)
– Конечно же, литература – это хранитель. Сознание нации и код нации, как бы мы ни говорили, что сейчас мир другой и не имеют значения какие‑то там Пушкин, Толстой, Лермонтов. Мы с вами состоим из собственных национальных литератур. Если перестаем их воспринимать, если они перестают быть руководителями наших эмоций, нашей жизненной, социальной, политической жестикуляции – мы просто перестаем быть обособленным народом. Ну вот, допустим, я знаю и очень хорошо изучил украинскую литературу. Много читал ее, находясь в зоне СВО, в брошенных библиотеках. Она на 90 %, конечно, пророссийская, половина ее про Великую Отечественную войну, про партизан. То же самое и в живописи, в кинематографе – абсолютно прорусском, советском. Они сказали, что им не нужна эта литература, потому что она вся была за Россию. Мы, мол, чистые, голые люди, поскакали в Европу – и поскакали без культуры, без песен, без всего… Такое будет происходить с любым народом, который говорит, что мне Пушкин больше не нужен, потому что я очень взрослый…
Вот мне недавно написал один мой комментатор. Он говорит, у молодых людей столько задач: они занимаются IT, и тем, и другим, а вы про Толстого, им он не нужен, потому что отвлекает от очень важных дел. Но Толстой не отнимет много времени у человека, и Достоевского можно быстро прочитать. А вот если нет в голове того и другого, нет стихотворения «Бородино», то он айтишник не российский, не русский, он в любую секунду может перескочить куда угодно, как кузнечик… Потому что нет у него кодовой формулировки в голове, не впечатана в затылок песня «Тёмная ночь». Даже люди нечитающие, непоющие – мы все из этого состоим.
Мои читатели… На этот вопрос хочется шутить, что не имеет никакого значения, кто мои читатели. И для меня действительно это так. Я пишу какие‑то вещи, которые считаю предельно важными для самого себя. Кто это захочет прочитать, кому это будет любопытно – слава богу. Я не маркетолог, не просчитываю ни возраст, для кого пишу, ни темы, которые «зайдут».
И потом, угадать‑то невозможно. Вот у меня есть роман «Обитель». Когда я его писал, это был 2013-й. Роман о лагере на Соловках в конце 1920‑х годов. Мои издатели-профессионалы, которые создали литературные супербренды, говорили: «Ну зачем эта тема? Уже был Солженицын, Шаламов, люди тоскуют по Советскому Союзу, это не будут читать. Толстенный роман, огромный, про страдания какого‑то Артёма, никому не известного, в советских лагерях». А роман сносит просто весь книжный рынок, два года в лидерах продаж, я и сам был удивлен. Или пишу «Собаки и другие люди», тоже какая‑то книжка про собачек… Тираж уже под 150 000 отпечатан. Ну и так далее.
Тем не менее, конечно же, основные мои читатели – взрослые, 35+. И наверное, мои самые любимые из них те, которые каждый год пишут письма типа: «Захар, мне 92 года. Если ты не сдашь книгу о Шолохове вовремя, я не доживу, поднажми и допиши». Или: «Тума», ждем еще два тома, ты подумал вообще обо мне? Мне вот 87 исполнилось. Давай садись, пиши».
Это, на самом деле, очень серьезно… Человек живет, и даже смертность кажется ему не столь обидной, чем если он не дочитает, чем там дело кончилось. В конце концов, я для таких читателей и работаю.
Про историю и её героев
(на вопрос про последний роман «Тума», написанный на восьми языках)
– Во-первых, в романе есть специфическая казачья речь. Дело в том, что я сам вырос на верхнем Дону. И когда уже приступал к роману, где главный герой – атаман Степан Разин, обложился словарями старинной казачьей речи, в том числе словарями донских казаков. Открыл и думаю: да я тут знаю уже половину слов, которые сейчас не циркулируют! Почему я их знаю? Потому что у меня бабушка и дедушка этими словами говорили. Вроде давно XVII век был, но все близко.
Песне «Ой, то не вечер…» знаете, сколько лет? Почти 350. С небольшими вариациями, но это та же песня. И самое главное, что чем больше читаешь эту литературу, эти тексты, тем больше понимаешь, что, в сущности, люди на территории огромной России не слишком изменились: юмор, эмоциональный ряд, представление о чести, достоинстве, Родине, вещи, связанные с семьей, с детьми, – они те же самые.
Во-вторых, что касается других языков: Степан Разин действительно был образованный человек, говорил на восьми языках. Ему, как и местным, нужно было не только совершать покупки на черкесском многонациональном базаре, но и вести переговоры с Ногайской Ордой, крымскими татарами, османами. И дальше уже происходит момент авторского выбора. Я для себя решил, что буду для достоверности писать так, как произносит герой, хоть меленьким шрифтом, но буду. Хотите, пропускайте и читайте только на русском, никто не неволит.
Про политику
(на вопрос о возможном участии в выборах в парламент)
– Я сейчас сфокусировался на малых делах, малых проектах. Они мне кажутся более важными, чем попытка участвовать в парламентском забеге… Хотя, конечно, если меня Родина призовет, подумаю.
Но в целом у меня есть гуманитарный фонд с людьми, которые вывозят раненых, несчастных людей, которые сидят в подвалах во время боев за города. Моя команда самая в этом смысле деятельная, активная, честная, и президент нашей страны об этом знает.
У меня есть огромные проекты, связанные с созданием литературных институций в формате БРИКС. Есть гуманитарные проекты, связанные с поддержкой литературы, ее продвижением. Есть книги, телепроекты. В библиотеке у меня дома по 400 закладок, пока я готовлюсь к телепередачам, при этом пишу одновременно 2–3 романа. Работа 30 дней в месяц. Мне ее хватает выше крыши. И я считаю, что в этом смысле я политик даже больше тех, кто у нас таковыми считается, потому что имеют кабинеты и в них сидят. Я думаю, что политик – это человек, который смыслы создает или пытается их создавать.
Про творческое наследие и права
(на вопрос о платности размещения отрывков произведений с учебной целью)
– Честно, меня ситуация, описанная вами (преподаватель Института филологии и межкультурной коммуникации АлтГПУ Евгения Аввакумова посетовала на то, что сегодня при составлении учебников русского языка можно печатать отрывки не современных авторов, а только тех, что ушли из жизни 70 лет назад. – Прим. авт.), так же тревожит. Наверняка же нужно как‑то думать о наших учебниках, вообще об учебных пособиях, образовательном процессе, где денег не так много, а возникает необходимость отразить реалии современного русского языка, брать тексты авторов.
Я могу еще примеры привести, увы, печальные. Допустим, есть великий советский поэт-песенник, автор слов про то, что «любимый город может спать спокойно», или «ты ждешь, Лизавета»… Десятки просто песен, которые знает вся страна. Причем удивительная биография автора: воевал, был в плену, бежал из плена, был ранен, дошел до самого Берлина. А внучка его, уехавшая за границу, не дает прав на исполнение.
Вот я собрал детей, жену и говорю: «Я у вас отбираю права навсегда. Только попробуйте пикните, если моя страна потребует, чтобы мои слова звучали в момент беды». Шутя, по-доброму, все посмеялись, но они все у меня патриоты, все понимают, что я серьезно, и согласны… И если уж совсем без шуток: я к использованию своих текстов в просветительских целях отношусь более чем спокойно. Фрагменты из произведений входят в задания ЕГЭ, в школьные хрестоматии, печатаются в провинциальных журналах, ставятся на сценах самых разных театров. Пожалуйста! Многое – совершенно бесплатно.
Про здоровье
(на вопрос о состоянии после покушения)
– Восстановление еще продолжается, безусловно. Сейчас я, конечно, нормативы спецназовские пока не сдам. Мне надо еще, думаю, полгода-год расхаживаться. У меня есть собачка для этого, я потихоньку форму свою поддерживаю. Хотя, конечно, произошедшее сказывается. Все эти удары, переломы... Но в целом врачи говорят, что у меня возможно стопроцентное восстановление. Сейчас, думаю, там процентов на 75 и надо еще немножко поработать.
Про Барнаул и Шукшина
(на вопрос о впечатлениях от встречи)
– Барнаул – намоленное место. Я был честен перед вами, отвечал на вопросы прямо, и, мне кажется, зал тоже был искренен. Здесь, в Шишковке, любовался, как прекрасно у вас умеют издавать местных авторов – очень достойно. Расскажу у себя в писательской организации Нижнего Новгорода обязательно.
Ну и, конечно, ваш вопрос о Шукшине, вопрос от его земляков ожидаем. Для меня Василий Макарович – один из камертонов. Можно по-разному относиться к его текстам. Какие‑то из них я считаю ключевыми для русской литературы XX века, какие‑то – менее важными. В любом случае Шукшин – это часть моей физики, сознания, души наравне с Есениным, Шолоховым, Высоцким. Да, сегодня его не читают так массово, как хотелось бы. Но он всегда находится где‑то под сердцем. То, как Василий Макарович пытался объяснить и понять историю русского народа, созвучно с моими представлениями на эту тему. Словно у него болело ровно в том же месте, что и у меня.