Введение
Всех приветствую, пишу рассказ о простом парне который потихоньку сходит с ума.
Но как у любого писателя у меня возникла проблема в продвижении сюжета, однако мне пришла идея, а может быть вы сами предложите идею продвижения сюжета в комментариях , каждый раз когда вы будите писать в комментариях свои идеи я их буду вносить в рассказ. После чего создам подборку где будет видно развитие сюжета. Сразу скажу важна каждая идея каждый виток в развитии события. Каждый из вас может повлиять на то или иное действие.
По этому сейчас начнется рассказ а в комментариях вы уже сможете внести свои идеи предложение.
Часть 1. Психоз, первые ласточки.
Голова моя, голова, опять она разрывается.
Слова эти, липкие и тягучие, как расплавленный асфальт в летний зной, пульсировали в такт невыносимой боли, что раскалывала его череп изнутри. Артём зажмурился,вжимаясь висками в прохладную кожаную обивку водительской двери своей старенькой «десятки». Машина, припаркованная в тени у обочины, была его единственным убежищем. Снаружи— июль 2010 года, Иркутск, задыхающийся от тридцатиградусной жары, пыльный и душный. Внутри — свой собственный ад.
Он судорожно нащупал в бардачке блистер от таблеток, выдавил две капсулы, не глядя, и запил их тёплой водой из пластиковой бутылки. Глотать было больно— казалось, даже мышцы горла сведены этой чудовищной спазмой. Боль была его постоянной спутницей последние лет пять, но в последние месяцы она стала… злее. Она находила новые, неисследованные уголки его мозга, чтобы вгрызться в них острыми, раскалёнными щупальцами.
Артёму было двадцать пять. Он работал курьером в небольшой логистической фирме, и весь его мир состоял из адресов, пробок и чужих поручений . Работа его,в общем-то, устраивала: можно было не сидеть целый день в душном офисе, слушать в машине музыку, быть самому себе хозяином. Но именно в такие дни, когда боль выжигала всё внутри, он чувствовал себя загнанным зверем в клетке из собственного тела.
Боль отступала медленно, отползая в уголки сознания, но оставляя после себя измождение и раздражение, тонкое, как лезвие бритвы. Он глубоко вздохнул,провёл ладонью по лицу, пытаясь стереть с него маску страдания, и посмотрел в зеркало заднего вида. На него смотрел уставший молодой человек с запавшими,но по-детски ясными голубыми глазами и светлыми, чуть вьющимися волосами, слипшимися от пота. Обычное лицо.Лицо парня, с которым можно выпить пива, посмотреть футбол, посмеяться над глупым анекдотом.
Смех… он всегда легко и громко смеялся. Это ценили в нём друзья. Это любила в нём… нет, лучше не думать. Доброта была его второй натурой.Помочь соседке-старушке донести тяжёлые сумки до квартиры? Без проблем. Подвезти коллегу до дома после работы?Конечно. Остановиться ночью помочь чужой бабушке с проколотым колесом? Да он просто по-другому не мог.
Но была и другая сторона. Та, что пряталась глубоко, с самого подросткового возраста. Вспышки ярости. Бешенство, которое возникало, казалось, из ниоткуда, когда он сталкивался с откровенной,наглой несправедливости, с хамством, с тупой, немотивированной жестокостью. В школе он мог врезать старшекласснику, который издевался над троечником-очкариком.В армии едва не угодил на губу, когда его друг-срочник получил незаслуженный наряд от зарвавшегося прапорщика. Артём тогда еле сдержался,но его буквально трясло от ярости несколько часов. Эта агрессия всегда была направлена на «враждебное», на то, что, по его внутренним, не всегда понятным даже ему самому меркам, было неправильным,уродливым, злым. Он ненавидел эту часть себя, старался подавить её, залить волной рациональности и той самой врождённой доброты. Но она никуда не девалась. Она копилась. И ждала своего часа.
Таблетки наконец подействовали. Боль превратилась в глухой, терпимый фон. Артём завёл машину и поехал выполнять следующий заказ.
«Опять сдаёшь?» — сказал голос днём, когда Артём, разгружая коробки у офиса на Ленинском, чуть не упал от приступа головокружения, а охранник, жилистый детина в слишком тесной форме, вместо того чтобы помочь,буркнул: «Не раскисай, мужик, проходи, не загораживай проход».
«Смотри, какой наглый. Ничтожество в форме. Заслужил бы… чтоб ему…»
Голос замолк, не договорив. Артём отряхнулся, проигнорировал охранника и пошёл дальше, списав всё на боль и усталость.
Вечером он был в их любимом баре «Гараж» — в небольшом, полуподвальном заведении недалеко от центра, где было темно, дёшево и всегда играл хороший рок. Он сидел один, но напротив на стуле стоял полный бокал пива.
— Ты выглядишь как смерть, вставшая с того света, чтобы пожаловаться на качество обслуживания, — раздался знакомый, насмешливый голос Сергея.
Артём через силу улыбнулся —Спасибо, ты тоже ничего так. Мигрень. Адская. Чуть в обморок не грохнулся днём в машине.
— Сходи к врачу, а? Ну правда. Ты это всё глушишь таблетками, а они печень посадишь. Тебе не семнадцать лет, чтобы так косячить.
— Был я у врачей, Сёрж. Терапевт, невролог. МРТ делал. Говорят — мигрень напряжения. На работе нервная, мол. Пейте обезболивающее и поменьше нервничайте. Оригинально, да?
— Может, правда сменить работу? — предложил Сергей. — Эта тебя добивает.
— А куда я пойду? Без образования, без особых навыков. Здесь хоть деньги более-менее. А мне ещё за машинку платить. Да и…
Он замолчал.
— Да и что? — подначил Серёга.
— Да и голоса начали слышаться, — мрачно пошутил Артём.
Но шутка была горькой. Потому что голос действительно был. Он появился недавно, пару месяцев назад. Тихий, едва уловимый шёпот на самой грани слуха, возникавший обычно в пик боли или в моменты сильного утомления.
— Да и вообще, заколебался, — закончил он фразу, отмахиваясь.
— Ладно, не кисни, — Серёга похлопал его по плечу,
— Пошли на выходные на рыбалку? На старую базу, на Олхинское плато? Возьмём палатку, пиво, удочки. Просто побудем на природе. Тебе надо проветриться.
Артём почувствовал, как на душе становится светлее. —Да, это то, что надо. Очень надо.
Они проговорили ещё часа два, вспоминая старые времена, смеясь над глупостями. Артём смеялся, и его смех — громкий, заразительный, идущий от самого сердца — на время прогнал и тень боли, и тень того непонятного голоса. В такие моменты он чувствовал себя собой.Настоящим. Цельным.
Но по дороге домой, в тишине салона, голос вернулся. Он был уже чётче.
«Он не понимает. Никто не понимает. Они все играют в свои игры. Живут в своём уютном, простом мирке. Они не знают, каково это. Чувствовать эту боль. Видеть эту грязь повсюду.»
— Заткнись, — прошептал Артём, с силой сжимая руль.
Голос усмехнулся. Тихий, холодный звук прямо в мозгу.
«Я — это ты. Я не замолкну. Я здесь, чтобы помочь.»
— Отстань.
«Помочь очистить этот мир от всего враждебного. От всей этой шелухи. Ты же видишь? Ты же чувствуешь?»
Артём прибавил скорость, пытаясь заглушить внутренний диалог рёвом двигателя. Ему стало страшно.
Рыбалка действительно помогла. Несколько дней на свежем воздухе, у костра — это была своего рода разгрузка Артём почти не вспоминал о таблетках, голос молчал, а смех возвращался к нему легко и и по настоящему
— Слушай, а помнишь, в школе, того завуча, Романыча? — спросил Серёга, пока Артём помешивал угли в костре.
— Как он травил того парня… как его… Витю, по-моему, который заикался.
— Ага, — хмыкнул Артём. — Мразь редкая.
— Ты тогда ему так вмазал в спортзале, что он очки на другом конце зала искал. Тебя чуть не выгнали.
— Стоило того, — Артём улыбнулся. — Он больше Витьку не трогал.
— Вот именно, — Серёга стал серьёзнее. — В тебе всегда это было. Чувство справедливости, что ли. Обострённое. Ты всегда лез заступаться, даже когда это было тебе боком. Я всегда этому удивлялся.И завидовал, наверное.
— Глупость это, — отмахнулся Артём. — Просто терпеть не могу, когда сильные обижают слабых. Когда наглые и подлые считают, что им всё можно.
— Это не глупость. Это редкость, — серьёзно сказал голос. — Просто… будь аккуратнее с этим. Мир не чёрно-белый. И иногда эта твоя ярость… она пугает.
Артём посмотрел на огонь, и разговор затух.
Возвращаться в Иркутск, в рутину, было тяжело. Буквально на следующий день после возвращения головные боли навалились с новой силой. Теперь они приходили не только от усталости, но и от любого,даже мелкого стресса — пробка на выезде из центра, грубый клиент, проливной дождь, заставивший промокнуть до нитки. Таблетки приходилось принимать чаще. Дозу приходилось увеличивать.
А голос… голос крепчал. Он приобрёл тембр, интонации. Он стал называть себя. Алексей.
«Артём, не терпи это. Этот курьер на мотоцикле специально подрезал тебя. Он показал тебе средний палец. Он вызов. Враждебный вызов.»
— Это просто быдлан, Алексей. Забей.
«Нет. Они все быдланы. Они все должны знать своё место. Или быть стёртыми с лица этого города.»
Имя «Алексей» казалось Артёму странно знакомым, но он не мог вспомнить, откуда. Оно вызывало смутное чувство тревоги.
Осенью 2011 года случился первый серьёзный «провал». Артём отвозил документы в офис на Ленинском проспекте. Был час пик, всё вокруг стояло. Его подрезал на дорогом«мерседесе» какой-то тип в костюме и с телефоном у уха. Артём резко затормозил, чуть не спровоцировав аварию. «Мерседес» проскочил на красный свет светофора, а его водитель, проезжая мимо, ударил ладонью по зеркалу «десятки» Артёма и что-то прокричал, скрываясь в потоке.
Вспышка ярости была мгновенной и всепоглощающей. В висках застучало, мир покраснел. И вдруг… тишина. Внутренняя тишина. Боль отступила, гнев куда-то испарился. Наступила странная, ледяная пустота.
Артём как будто отплыл куда-то вглубь себя. Он видел, что происходит, но не мог контролировать. Он наблюдал, как его руки плавно переключают передачу, как его нога давит на газ. «Десятка»рванула вперед, лавируя между машинами с неестественным для неё проворством. Он видел, как они догоняют «мерседес», зажимают его у обочины. Он видел, как он выходит из машины, подходит к окну «мерседеса». Лицо водителя-хама исказилось сначала удивлением,потом страхом.
Артём внутри закричал, пытаясь остановить себя, но его тело его не слушалось. Оно было занято кем-то другим. Алексеем.
Он видел, как его собственная рука поднимается и с силой, коротким ударом ребра ладони, бьёт по зеркалу бокового вида «мерседеса». Стекло рассыпалось с сухим хрустом. Лицо за стеклом побелело.
— В следующий раз будет больнее, — произнёс его голос, но звучал он совсем иначе — низко, спокойно, без единой эмоции. Это был голос Алексея. — Понял?
Водитель «мерседеса» молча, испуганно кивнул.
Его тело развернулось, село в машину и спокойно, без суеты, тронулось с места. И только через минуту, отъехав на приличное расстояние, Артём «вернулся». Он дёрнул руль, едва не врезавшись в автобус, и съехал на обочину. Его трясло. Ладони были влажными от холодного пота. Он смотрел на свои руки — обычные руки — и не мог поверить в то, что только что произошло.
— Что… что это было? — прошептал он сам себе.
«Это была справедливость, Артём, — отозвался в голове голос Алексея, теперь звучавший ясно и чётко. — Маленький акт очищения. Ты же хотел этого. Ты всегда этого хотел. Я просто… помог.»
— Я не хотел ломать его машину! Я просто… разозлился!
«Злость — это энергия. Энергию нельзя копить. Её нужно направлять в нужное русло. Я научу тебя.»
Артём опустил голову на руль. Ему было страшно до тошноты.
Он попытался рассказать о происходящем, Серёге когда он снова сидел в баре «Гараж»
— Сёрж… а бывает такое… будто ты смотришь на себя со стороны? — осторожно начал он.
— С похмелья? Постоянно, — пошутил Серёга , но, услышав серьёзность в тоне Артёма, перестал шутить. — В смысле?
— Ну… будто ты не управляешь собой. Будто кто-то другой… делает что-то твоими руками. А ты просто наблюдаешь.
- Это твои головные боли, Арём. Галлюцинации, что ли? Или диссоциация, называется, кажется. На нервной почве. Тебе правда к врачу надо, к хорошему. Я могу узнать…
— Нет, нет, — Артём резко мотнул головой. — Просто… спросил. Показалось, наверное.
Он не смог рассказать про Алексея. Звучало бы как полное безумие.
Через три дня в дверь его квартиры постучали. Не ждавший никого Артём открыл и обомлел. На пороге стоял участковый в милицейской форме — немолодой, уставший мужчина с протоколом в руках.
— Артём Валерьевич? — уточнил милиционер, и после кивка продолжил: — Поступило заявление на вас. По факту умышленной порчи имущества. Вам известен инцидент на Ленинском проспекте, с участием вашего автомобиля и Mercedes-Benz W211?
У Артёма похолодело внутри. Мир сузился до щели в двери, за которой виднелось невозмутимое лицо участкового.
— Я… не совсем помню, — слабо выдохнул он.
— Гражданин Лаврентьев, владелец иномарки, помнит всё очень хорошо. Опираясь на его показания и записи с камер видеонаблюдения с ближайшего магазина, мы вас и установили. Вы можете ознакомиться с материалами. Гражданин Лаврентьев оценивает ущерб в сорок пять тысяч рублей. Замена зеркала в сборе, покраска, работа. Но он готов урегулировать вопрос миром, без передачи дела в суд, если вы возместите сумму в полном объеме.
Сорок пять тысяч. Для Артёма это была астрономическая сумма. Почти три его месячных заработка, если не считать кредита за машину и аренды этой самой квартиры.
— Но… он же первый! Он подрезал, ударил по моей машине! — попытался возразить Артём, но голос его дрожал и звучал неубедительно.
Участковый вздохнул, словно слышал это тысячу раз. —Заявления о нарушении ПДД с вашей стороны не поступало. А вот ущерб его имуществу — налицо. Советую решить миром. Суд, скорее всего, встанет на его сторону, прибавит судебные издержки и моральный ущерб, и выйдет дороже. Вот мои контакты. Договоритесь с потерпевшим о сумме и принесите мне расписку. До пятницы.
Участковый протянул визитку и ушел. Артём закрыл дверь, прислонился к ней спиной и медленно сполз на пол. В ушах стучало. Сорок пять тысяч. Где он их возьмёт?
И тут же, как по щелчку, в голове возник ледяной, спокойный голос.
«Вот видишь? Мир враждебного. Он не просто простил тебе его хамство. Он теперь хочет уничтожить тебя финансово. Сделать нищим. Заставить ползать и унижаться. Разве это справедливо?»
— Заткнись! — прохрипел Артём, сжимая голову руками. — Это из-за тебя! Из за тебя всё это!
«Из-за меня? Нет, Артём. Из-за него. Из-за того ничтожества в дорогом костюме, которое считает, что может безнаказанно унижать других. Я лишь дал ему понять, что это не так. А теперь система, которую он купил своими деньгами, встала на его сторону. Они всегда встают на сторону сильного. Я пытался тебе помочь. А теперь тебе придётся платить за эту помощь. Унизительно, да?»
Артём не отвечал. Он сидел на холодном полу прихожей, и по щекам его текли слезы бессильной ярости и отчаяния. Он был в ловушке. В ловушке долгов, боли и собственного разума.
Первым делом он позвонил Серёге. Тот выслушал, выругался тихо и протяжно.
— Чёрт… Сорок пять тысяч… Ладно, не вешай нос. Мы что нибудь придумаем
— мы же всё таки братья.. Выкрутимся.
Артём перебрал в голове все варианты. Банк? Не дадут с его-то зарплатой. Микрофинансы? Это самоубийство, грабительские проценты. Знакомые? Кроме Сергея, таких близких не было.
Вечером он, подавленный, поехал на работу, чтобы хоть как-то отвлечься и не сидеть в четырёх стенах. Нужно было отвезти посылку на другой конец города. Он ехал по вечернему Иркутску, и каждый дорогой внедорожник, каждый наглый водитель заставлял его вздрагивать. Он боялся новой вспышки, нового появления Алексея.
«Они все смотрят на тебя с презрением, Артём. На твою ржавую «десятку». На твоё нищенское положение. Они знают, что ты — никто. И что закон на их стороне».
— Молчи, — шептал он, вжимаясь в водительское кресло. — Молчи…
Но Алексей не молчал. Он нашептывал, что выход есть. Что нужно не искать деньги, а найти самого Лаврентьева. Объяснить ему. По-другому.
Артём с ужасом понимал, что «объяснить по-другому» в понимании Алексея означало только одно. И от этой мысли кровь стыла в жилах.
Он завернул за угол и замер. Прямо перед ним, припаркованный у дорогого ресторана, стоял тот самый серебристый Mercedes. И тот самый тип в костюме, Лаврентьев, как раз выходил из машины, поправляя рукав пиджака.
Сердце Артёма заколотилось. Руки вспотели. Он резко нажал на тормоз, и «десяточка» дёрнулась, застыв напротив ненавистного Mercedesа.
«Вот он. Твой судья. Твой кредитор. Он даже не смотрит в твою сторону. Считает тебя муравьём. Наступить и забыть. Дай ему понять, что это не так», — зашипел в голове голос Алексея, и знакомое леденящее чувство пустоты начало растекаться по телу.
— Нет... — прошептал Артём, пытаясь бороться. — Уезжаю... сейчас уеду...
Но его рука сама потянулась к рычагу КПП, чтобы загнать первую передачу и просто исчезнуть. И в этот момент их взгляды встретились. Лаврентьев поднял голову и увидел его. Увидел его бледное, искажённое внутренней борьбой лицо за стеклом старой «десятки». Сначала в его глазах мелькнуло недоумение, затем — узнавание, и, наконец, та самая наглая, самодовольная ухмылка, которая свела Артёма с ума в тот роковой день.
Эта ухмылка стала спусковым крючком.
Боль в висках исчезла. Мир сузился до тоннеля, в конце которого был этот человек. Артём почувствовал, как его сознание отплывает, становясь просто пассивным наблюдателем. Он видел, как его тело открывает дверь и выходит наружу. Движения были плавными, точными, лишёнными всяких эмоций. Это была походка хищника.
«Объясним ему. На языке, который он понимает», — прозвучал внутри голос Алексея, и это уже был не шёпот, а полновластный хозяин его голосовых связок.
Лаврентьев перестал ухмыляться. Он увидел идущего на него Артёма и прочитал в его глазах нечто такое, что заставило его инстинктивно отступить на шаг к своей машине.
— Ты чего уставился, псих? — попытался он блефовать, но в его голосе уже слышалась трещина. — Денег на зеркало принёс? Или пришёл извиняться?
Артём не ответил. Он продолжал идти, безразличный к словам, как торнадо к шепоту травинки. Его рука медленно поднялась, указывая на Лаврентьева.
— Ты... — произнёс он тем самым низким, чужим голосом. — Ты ошибся. Твой долг — не сорок пять тысяч. Твой долг — извинение передо мной.
Лаврентьев, видимо, понял, что слова здесь бессильны. Его рука резко рванулась во внутренний карман пиджака. Артём изнутри кричал себе, чтобы он остановился, что сейчас произойдёт что-то страшное, но его тело лишь ускорило шаг.
И тут в лицо ему ударила острая, обжигающая струя.
Мир взорвался адской болью. Слепящий огонь в глазах, невыносимое жжение в носу и горле, спазм, вышибающий всё дыхание. Артём замер, издав хриплый, животный звук. Железная хватка Алексея над телом Артёма ослабла на мгновение, и Артём успел почувствовать дикую, всепоглощающую боль.
Лаврентьев, не теряя ни секунды, отскочил к своему «мерседесу», держа перед собой маленький чёрный баллончик.
— Я тебе говорил, ублюдок! — он выкрикивал слова, задыхаясь от адреналина. — Неадекват.... Подойти ко мне! Я тебя так сделаю , что ты забудешь, как дышать!
Артём, ослеплённый, закашлялся, сгибаясь пополам. Слёзы ручьями текли из его глаз, не принося облегчения. Он почти ничего не видел, лишь размытый силуэт человека и машины.
— Слушай сюда, мудила! — ядовито бросил Лаврентьев, уже из-за руля, приоткрыв окно. — До пятницы у тебя есть время собрать мои деньги. Все пятьдесят тысяч! Я уже передумал,теперь с тебя моральный ущерб за этот испорченный вечер. Если в пятницу их не будет... Ты у меня в тюрьме сгниешь. А у меня и там подвязки есть.. Понял, чухан.
Он не стал ждать ответа. Mercedes рыкнул двигателем и рванул с места, чуть не задев ослепшего, беспомощного Артёма.
Артём стоял на коленях на грязном снегу, давясь кашлем и слезами, стирая с лица едкую слизь. Физическая боль была невыносима. Но та,что грызла изнутри, была куда страшнее. Унижение. Бессилие. И ледяной, безмолвный смех Алексея в его голове.
«Ну что? Доволен? Ты позволил ему ударить тебя. Унизить. Обещать тебе тюрьму. Он думает, что победил. Он думает, что ты — никто. И он прав. Пока ты— это ты. Но мы это исправим. Мы сотрём его с лица земли. И он заплатит. Всей своей жалкой, дорогой жизнью».
Артём не ответил. Он просто плакал, сидя
на корточках в холодной иркутской темноте, раздавленный, одинокий и окончательно запутавшийся в паутине своего разума.
Часть 2. Неоправданная жестокость
Следующий день Артём встретил утром в состоянии оцепенения. Глаза, обожжённые перцовкой, всё ещё слезились, всё тело ныло от унижения и страха. Квартира давила стенами, и он, почти не осознавая своих действий, поехал на работу, где получил указания диспетчера он развозил заказы до пяти вечера, состояние его было отрешенным, переговорив с администратором он ему предложил под расписку 20 000 рублей, которые он сможет отдать в течении трёх месяцев.
После работы поставив автомобиль возле дома он брёл без цели по знакомым дворам, не замечая ни прохожих, ни машин. В ушах стоял оглушительный звон собственной тревоги, заглушавший всё. Вернувшись в свой двор он не видел, как из-за угла пятиэтажки вышли трое – двое крепких, спортивного вида парней и один постарше, с холодными, ничего не выражающими глазами.
Они мягко, но неуклонно взяли его в кольцо, оттесняя в глубь пустынной детской площадки.
—Ну что, дружок, погуляем? — тихо произнёс старший.
Артём попытался что-то сказать, вырваться, но один из парней, не меняясь в лице, нанёс ему короткий, жёсткий удар в живот. Воздух с хрипом вырвался из лёгких. Артём согнулся, и тут же началось методичное, беззлобное избиение. Удары сыпались по рёбрам, по спине, по ногам. Всё это сопровождалось спокойными, наставительными комментариями.
— Лаврентьев — человек правильный. Он сказал — деньги к пятнице, значит, к пятнице.
—Ты думал, можно безнаказанно наезжать на таких людей? Ошибочка.
—Считай это авансом. Если в пятницу не будет полной суммы, следующий визит будет короче. И гораздо болезненнее.
Артём, захлёбываясь слюной и кровью, упал на колени, затем на холодную землю. Он сжался в комок, пытаясь защититься. Боль была всепоглощающей, но ещё страшнее было полное бессилие.
Когда они закончили, старший присел на корточки рядом с его головой.
—В карманах покопайся, — кивнул он одному из своих.
Тот ловко обыскал куртку Артёма и вытащил кошелёк. Достал все купюры, пару тысяч рублей, и протянул старшему.
—Это что? — тот брезгливо покрутил деньги в пальцах. — Возьмём за моральный ущерб и нагло улыбнулся.
Он швырнул пустой кошелёк в лицо Артёму, и они пошли прочь.
Артём, зажмурившись от боли, услышал звук бьющегося стекла, приоткрыв глаза он увидел что они подошли к его «десятке», припаркованной у обочины. Один из парней, улыбаясь, бил монтировкой по стёклам автомобиля Артема , другой, не спеша, прошёлся по колёсам, с хриплым шипением выпуская из них воздух.
Они ушли так же тихо, как и появились, оставив его одного с болью, унижением и разбитым автомобилем который ещё десять минут назад был его единственным средством к существованию.
Артём лежал на земле, не в силах пошевелиться. Физическая боль была ничто по сравнению с леденящим душу осознанием: выхода нет. Никакого.
И тогда, сквозь туман боли и отчаяния, в его сознании, наконец, воцарилась ясность. Ледяная, кристальная, без единой эмоции. Боль отступила, уступив место пустоте.
«Вот видишь? — прозвучал в этой пустоте знакомый, твёрдый голос. Голос Алексея. — Они не просто враги. Они — болезнь. Чума. Они пришли на твою территорию, сломали твой дом, отняли последнее. Они показали, что любое проявление слабости будет растоптано».
Артём не ответил. Он медленно, превозмогая боль, поднялся на ноги. Подошёл к своему изуродованному автомобилю. Провёл пальцами по осколкам стекла, впившимся в уплотнитель.
«Ты просил меня молчать. А теперь слушай. Больше никаких разговоров. Больше никаких предупреждений», — продолжал Алексей, и его голос был теперь единственным, что слышал Артём.
Артём кивнул. Это был не его кивок. Его тело уже начало двигаться по новой, чужой воле. Он выпрямил спину, стряхнул грязь с колен. В его глазах, ещё недавно полных слёз, не осталось ничего, кроме холодной, безжалостной решимости.
Часть 3. Приезд милиции.
Телефон разрывался от настойчивых звонков. Артём сидя за столом на стуле и смотрел на экран, где мигало имя «Серёга», но его рука не поднималась ответить. Она лежала на столе, тяжёлая и чужая. В висках стояла оглушительная тишина — та, что наступает после бури, когда все эмоции выжжены дотла.
В пятый раз он всё же нажал на зелёную кнопку, поднеся трубку к уху.
«Артём!Чёрт, где ты?! Мне соседка сказала, твою машину... Ты где?!» — голос Сергея был сдавленным от тревоги.
«Дома», — выдавил Артём. Его собственный голос прозвучал глухо и отстранённо.
«Сиди там, не выходи! Я уже выехал. Вызывай милицию и скорую! Слышишь? Сейчас же вызывай! И пиши заявление! Мы этого ублюдка Лаврентьева посадим!»
Внутри что-то дрогнуло. Старая, добрая часть Артёма, та, что доверяла другу, хотела крикнуть: «Да, приезжай, помоги!». Но губы сами сложились в другие слова, холодные и ровные, под чётким диктантом Алексея.
«Никого я вызывать не буду. И заявление писать не буду».
«Ты что, спятил?! Тебя избили, машину разбили!» — Сергей почти кричал.
«Ошибаешься. Упал. Поскользнулся. Машину... хулиганы разбили. Случайность. Претензий ни к кому не имею».
В трубке повисла тяжёлая пауза.
«Артём...с тобой всё в порядке? Говори честно».
«Всё хорошо, Серёж. Не приезжай. Мне нужно побыть одному».
Он положил трубку, не дослушав возражений. Действовал он или это действовали им — разница уже стёрлась. Это было не отчаяние, а полное опустошение, вакуум, в котором только и мог звучать один-единственный голос.
Через час в дверь постучали. Настойчиво, официально. Артём знал, кто это. Сергей не послушался и вызвал наряд.
Он медленно подошёл и открыл. На пороге стоял тот самый участковый, с протоколом об испорченной машине, а за его спиной — взволнованное лицо Сергея.
«Артём Валерьевич, — начал участковый, заглядывая ему в глаза. — ваши соседи сообщили... Вам нужна помощь?
Вам надо написать заявление. Мы найдём тех, кто это сделал. Накажем по закону».
Артём смотрел на него пустым взглядом. Закон? Этот закон уже встал на сторону Лаврентьева. Этот участковый — часть системы, которая его только что унизила и оставила ни с чем. С этими мыслями Артем проваливался в себя не понимая что происходит вокруг чувствуя себя отрешенным. Вернувшись в реальность
«Я вас слушаю», — задал вопрос Артём, и его голос был гладким, как отполированный лёд.
«Заявление, Артём Валерьевич! — настойчиво повторил участковый. — Опишите всё, как было. Кто, во что был одет, что говорили. Соберём группу проведем расследование.
«Никакого заявления я писать не буду», — перебил его Артём.
Участковый опешил. Сергей за его спиной сделал шаг вперёд.
«Арём,да очнись ты! Они же тебя...»
«Меня никто не трогал, — чётко, отчеканивая каждое слово, сказал Артём. — Машину разбили — печально, но бывает. Претензий к кому-либо не имею. Всё у меня хорошо. Спасибо за беспокойство».
Он видел, как лицо Сергея исказилось от непонимания и боли. Видел, как участковый смерил его подозрительным взглядом, но, не видя явных следов побоев на лице и не слыша жалоб, мог лишь развести руками.
«Ну... если передумаете... вы знаете, где меня найти», — пробормотал и развернувшись ушёл.
Сергей ещё секунду постоял в дверном проёме, глядя на друга, который смотрел на него как на незнакомца.
«Артём...»— его голос дрогнул.
«До свидания, Сергей», — сказал Артём и медленно, но неуклонно закрыл дверь прямо перед его лицом.
Щёлкнул замок. В квартире снова воцарилась тишина. Артём прислонился лбом к холодной поверхности двери.
И только тогда, в глубине его сознания, прозвучал тихий, одобрительный голос Алексея.
«Правильно. Их закон — это цепь. Наша правда — острое лезвие. Теперь мы свободны. Теперь мы будем вершить свой суд».
Артём ничего не ответил. Он просто закрыл глаза.
Часть 4. В отделении милиции, расписка, последствия
Продажа разбитой «десятки» за 45 тысяч была первой победой Алексея. Покупатель, тот самый коренастый мужчина, сначала смеялся, но смех замер на его губах, когда он встретился взглядом с Артёмом. Глаза были ледяными, бездонными, и голос, который вёл торг, был низким и не терпящим возражений.
— Сорок пять. Это не обсуждение. Это цена твоего спокойствия, — сказал Артём-Алексей, и в его тоне была такая нечеловеческая уверенность, что покупатель, бормоча что-то о «ненормальном», просто отсчитал деньги. Для Алексея это был не торг, а тест силы воли. И он его прошёл.
Взяв из конверта с арендой ещё пять тысяч, Артём направился в участок. В кармане пальто лежала пачка денег — ровно пятьдесят тысяч. Он не шёл, он двигался как автомат, с выпрямленной спиной и пустым взглядом.
В кабинете участкового сидел Лаврентьев. Увидев Артёма, он изобразил притворную, сладковатую улыбку.
—А, должник! Ну что, нашлись средства? — его тон был неестественно вежливым для кабинета милиции.
Артём молча положил на стол пачку купюр. Участковый, наблюдавший за сценой, кивнул.
—Лаврентьев, пишите расписку.
И тут начался театр. Лаврентьев, строя из себя недалёкого, принялся мучительно «тупить».
—А как писать-то? «Получил» с одной «н» или с двумя? А от кого? Артёма Валерьевича? А я его отчество не помню... А сумму цифрами или прописью? А дайте, я черновик сделаю...
Он тянул время, наслаждаясь унижением. Артём стоял неподвижно, не проявляя ни единой эмоции. Алексей внутри него наблюдал за этим клоуном с холодным презрением.
Наконец, корявая расписка с помарками была готова. Лаврентьев протянул её Артёму с той же ядовитой ухмылкой. Участковый, выглядевший уставшим от этого цирка, вздохнул.
—Ну вот и прекрасно. Гражданин Лаврентьев, раз уж вопрос урегулирован, давайте и вы напишите заявление о прекращении проверки по факту порчи зеркала. Дело закрываем, и все свободны.
На лице Лаврентьева ухмылка сменилась выражением ледяной жестокости. Он выпрямился и посмотрел на участкового с вызывающим высокомерием.
—Никакого прекращения. Я передумал. Я требую привлечь этого психопата к уголовной ответственности по всей строгости закона. Он должен сесть в тюрьму. Деньги я взял, это компенсация ущерба. Но справедливость должна восторжествовать.
В кабинете повисла пауза. Участковый поморщился.
—В каком смысле? Вы только что получили полную компенсацию. Добровольно. Расписку написали. Какое ещё может быть дело?
— Дело в том, что я — законопослушный гражданин, — голос Лаврентьева стал жёстким и громким. — А этот человек... — он презрительно кивнул в сторону Артёма, — совершил умышленное преступление. Уголовно наказуемое деяние. Деньги? Да, я их взял. Это возмещение ущерба. Но это не отменяет самого факта преступления. Я требую привлечь его по всей строгости закона. 408-я статья, если я не ошибаюсь? Он должен понести наказание. Сидеть в тюрьме.
Участковый несколько секунд молча смотрел на него, будто не веря своим ушам. Его лицо постепенно начало краснеть.
—Вы сейчас серьёзно? — его голос, обычно уставший, зазвучал с нарастающим возмущением. — Вы хотите сказать, что получили с него деньги, а теперь ещё и посадить его хотите? Вы понимаете, что это называется злоупотреблением правом? Мало того, что выглядит это как откровенный подлог и вымогательство, так ещё и...
— Это называется ПРИНЦИП! — перебил его Лаврентьев, стукнув ладонью по столу. — Я не собираюсь спускать на тормозах дела с уличными хулиганами! Он напал на меня, испугал мою семью! Деньги — это цветочки. Он должен получить реальный срок! И я добьюсь этого, хоть до прокуратуры дойду. Ваша задача — принять от меня заявление и привлечить.
Участковый встал. Он был выше Лаврентьева, и сейчас его фигура выражала не служебный долг, а личное презрение.
—Моя задача — разбираться по закону и по совести! А то, что вы творите, гражданин Лаврентьев, — это форменное безобразие! Я двадцать лет служу, но такого цинизма... Вы что, думаете, если у вас деньги и связи, то можно вот так вот человека на дыбу посадить? Он вам всё отдал, последнее, наверное!
Он повернулся к Артёму, который всё это время стоял неподвижно, как каменное изваяние.
— в голосе участкового сквозило почти отцовское отчаяние. — Я не могу заставить его забрать заявление. Закон... — он с ненавистью бросил взгляд на Лаврентьева, — он на его стороне. Формально он прав. Он может это сделать.
И тут в диалог впервые вступил Артём. Он не повысил голос. Он просто констатировал, и от этого его слова прозвучали как приговор.
—Я всё понял, — он медленно перевёл взгляд с багровеющего от злости участкового на самодовольное лицо Лаврентьева. — Ваш закон — это бумага. Его закон — это деньги. А моя правда... — он сделал паузу, и в его глазах что-то вспыхнуло, — моя правда теперь не будет иметь к вам никакого отношения. Спасибо, что показали, как тут всё устроено. По-настоящему.
Он развернулся и вышел из кабинета, оставив за собой гробовую тишину. Участковый, тяжело дыша, смотрел ему вслед, а потом обернулся к Лаврентьеву.
—Ну что, довольны? Человека в угол загнали. Теперь пишите ваше заявление.
Но для Артёма это уже не имело значения. Дверь в мир закона и справедливости захлопнулась.
Часть 5. Новая жизнь со старыми шрамами.
Крах был стремительным и безжалостным. Без машины карьера курьера-водителя закончилась. На последнем разговоре с администратором логистической фирмы тот, хмурясь, развёл руками: «Без личного транспорта, брат, ничего не могу сделать. Выхода нет». Артём молча кивнул, ощущая на себе тяжёлый, безразличный взгляд коллег.
Но тот же администратор, видя его отчаянное положение, бросил спасательный круг, который больше походил на якорь. «Есть вариант в пиццерии, у знакомых. Машину дадут... Но зарплата, сам понимаешь, на треть меньше».
Пришлось согласиться. Эта работа была унижением. Вместо солидных конвертов с документами — картонные коробки, пахнущие сыром и пролитым колой. Вместо собственной, хоть и старой, «десятки» — ободранная «Лада-Самара» с воем сцепления и наклейкой «Пицца за 30 минут» на боку. Зарплаты едва хватало на еду и кредит.
О квартире пришлось забыть. Через неделю он перетащил свой небогатый скарб в комнату в старом общежитии на окраине. Комната была клеткой в три на четыре метра, пропахшая дешёвым табаком и тоской. Сквозь тонкие стены доносились ссоры соседей, плач ребёнка и бесконечный гул телевизора. Это был ад, но ад дешёвый, по карману.
Артём сидел на краю продавленной кровати и смотрел в заляпанное окно на грязный двор. В голове была привычная, почти успокаивающая пустота. Физическая боль отступила, её место заняло онемение.
«Смотри, до чего они тебя довели, — заговорил Алексей, и его голос был теперь единственным утешением в этом хаосе. — Курьер пиццы. Конура в трущобах. Всё, что у тебя было, они отняли. Работа, дом, достоинство».
Артём молча сжал кулаки. Он больше не спорил.
«Но это хорошо. Тебя ничего не держит. Тебя никто не ищет. Ты — призрак. И у призраков есть одно преимущество — их не видят, пока не станет слишком поздно».
В этот момент в коридоре грянула тяжёлый рок, зазвучали пьяные голоса. Кто-то грубо стукнул в его дверь, пытаясь открыть. Артём не шелохнулся. Он просто смотрел в окно, а внутри него зрело холодное, кристальное решение.
Он больше не был жертвой. Он был тенью, собирающейся с силами. И его новая работа, его убогое жильё и его полное исчезновение из прежней жизни были не поражением, а идеальной маскировкой для того, что должно было произойти. Охота была отложена, но не отменена.