Когда-то был я молодым, учил детей в сельской школе, и был у меня один ученичок-восьмиклассник, разгильдяй и бездельник Лёшка — рослый, крепенький и не дурной. Лёшка постоянно приходил на вторые уроки, чихая на первые, и словно испытывал меня, своего классного руководителя: «Ну чё ты со мной сделаешь? Педагогика на меня не действует». Этим он меня буквально терроризировал. Вдобавок весь учительский коллектив, десять обозлённых Лёшкой женщин, «клевали» мне на педсоветах мозг: «Что же Вы, Степан Павлович, единственный в коллективе мужчина, да ещё литератор, не можете найти подход к этому подлецу, который замучил нас своим поведением?». Оправдываться я не привык, не научила служба во флоте, потому ответил коротко: «Найду, только потом не клюйте за непедагогичность». И в ближайшее, так называемое «окно», когда у меня не было первого урока, а учительская и коридор пустовали, я встретил в прихожей Лёху, вальяжно шествующего с тетрадкой под мышкой, сцапал его за грудки и без ненужных слов врезал ему по морде. Он выкатил на меня глаза-пятаки и прошипел прибитой гадюкой:
– За шо? Хто тоби дав право?
– Ты, подлец. И чтоб до тебя лучше дошло, вот тебе ещё урок...
Второй удар Лёху «вырубил», пришлось его поднять и внушить:
– Если продолжишь ходить на вторые уроки и с одной тетрадкой, то будешь получать по роже регулярно. Родители тобой не занимаются, воспитывать буду я. И не терроризируй учителей. Усёк?
Лёха кивнул.
– Пошёл вон, под колонкой умойся. И молчок о нашем разговоре! – добавил я грозно.
Но в станице шила в мешке не утаишь. Через пару дней в учительской наша математичка – старушка с колючим язычком, которую мы за глаза называли бабой Маней, съязвила:
– Что ж это Вы за педагогику применили к нашему лоботрясу, Степан Павлович? На моём уроке сидит, учебники и тетрадки у него, как у других, меня не задирает... Что это с ним случилось, неужели Ваша «поэзия» так на него подействовала?
– Именно она, сила великого русского слова вкупе с тем воспитанием, которое Вы, уважаемая Мария Савельевна, познали в детстве. (Баба Маня была детдомовской).
Однако издёвки Лёхи над учителями закончились, и меня перестали «клевать».
Через два года после окончания Лёшкой школы я неожиданно получаю письмо со знакомым корявым почерком из северного города Полярного, где на подлодке служил сам. Под ложечкой заныло – Лёшка?
«Палыч, не обижайся, решил тебе написать. Ты много нам, балбесам, рассказывал о своей службе, вот я и решил её испробовать – напросился в военкомате, может, лодка выбьет из меня дурь, ты за раз всю не выбил. Служу, как и ты, на «букахе», в БЧ-5, но трюмачом в центральном отсеке. Со службой всё по поговорке: «Жопа в масле, хрен в тавоте, но зато в подводном флоте». Ну как, я тебя удивил?».
Удивил, факт, наверное, я оттого запомнил его короткое письмо, и даже помню слова, которые тогда произнёс, прослезившись: «Ну, Лёшка, трюмач-засранец!» (Засранцами на лодках называют трюмных, в заведовании которых находится гальюн третьего отсека. Из засранцев потом получаются главные спецы по погружению и всплытию лодки).
Я, конечно, тогда Лёшке ответил, что рад его поступку стать подводником, воодушевил, как мог, зная службу, хотя понимал, нужды в этом нет. Больше мы друг другу не писали.
Шло время, я ушёл со школы и работал в газете. Лёшка отслужил, вернулся в станицу, на радостях от «дембеля» надрался с одноклассником, тоже дембелем, самогона, и они вдвоём поехали на мотоцикле к дояркам. За рулём был Лёшка. Не доехали, разбились... Одноклассник насмерть, Лёшка остался без ноги по самое «не могу». Потом над ним в клубе был публичный суд, о котором я узнал случайно. На суд я поехал, выступил в защиту Лёшки как его бывший учитель. Но судья, сердитая женщина, была не в состоянии понять, что такое прожить молодому парню три года в железной «бочке» без водки, без женщин, засудила Лёшку «по полной», и его отправили в зону на костылях. Лёшка отбыл срок достойно, даже заработал у «зэков» уважаемое «погоняло», так как отбытое наказание на одной ноге умножается сидельцами надвое.
После тюрьмы он уже хромал на протезе, осел на дальнем хуторе, женился на хуторянке и завёл пчёл. Но хуторянка, вырастив с ним детей и натаскавшись медовых тяжестей, захотела жизни полегче и от Лёшки ушла. Дети хутор покинули, завели свои семьи и отца проведывают не часто. Всё остальное время Лёшка на хуторе с пёсиком Матросом и пчёлами, которых у него большая пасека, и он с трудом с ними управляется на скрипучей железной ноге. Изредка его навещаю я, что-то по просьбе привожу, но помочь с пчёлами не могу из-за аллергии на пчелиный укус.
На хуторе помощников не сыскать, хутор умирает, три жилых старушечьих хаты осталось, четвёртая Лёшкина, и помогают ему в летнюю пору только друзья. Потому жить Лёшке трудно, он уже разменял седьмой десяток, как я восьмой, вошёл в безвозвратные ворота старости, но мы с ним по-прежнему дружим, и вот сегодня, за два дня до Медового Спаса, я к нему хочу съездить. Звоню:
– Лёша, как ты там, «прибежать» можно?
– Можно, Палыч, тебе всегда можно, прибегай, а то останешься на Спаса без мёда.
– Слушаюсь, товарищ главный старшина! – отвечаю я по-флотски, меня обрадовал его бодрый голос.
Покупаю хорошего хлеба, чаю – на хуторе всё дефицит, и седлаю мотоцикл. Дорога для моего коня не длинная, и я люблю по ней ездить - всегда её перебегают зайцы, фазаны и стайки куропаток. А ещё справа, на присевшем за века кургане, я увижу старинное, времён первых казаков кладбище, и перекрещусь с молитвой предкам. Кладбище это давно без крестов, время превратило казачьи кресты в прах и развеяло ветром, а хуторян на нём давно не хоронят – новые буржуи не разрешают их поле топтать.
У Лёшкиного двора меня встречает с лаем Матрос, выходит из-за хаты хозяин и, не снимая с лица защитной пчеловодческой сетки, говорит:
– Посиди, Палыч, скоро качать закончим, потом поговорим.
«Закончим? Значит, Лёшка не сам, а с помощником», – подумал я. И через пару минут мимо меня пронес рамки с мёдом незнакомый мне мужчина лет пятидесяти – атлетичный, бритоголовый, голубоглазый. И тотчас зажужжала в пристройке медогонка. Минут двадцать Лёшкин помощник носил за хату, где стояли ульи, выкачанные, уже без мёда, рамки, оттуда приносил те, что с мёдом, вертел медогонку и торопился с пустыми к пасечнику.
Потом появился Лёшка, снял с головы сетку, измазанный вощиной и мёдом фартук, повесил их на акацию и тяжело присел на лавку возле меня.
– Хух, справились. Ну, здорово, Палыч.
– Здорово, Лёш. Устал? – спросил я, пожав его руку.
– Не то слово – уработался, как тягловая лошадь. Мёда в этом году много, а сил уже мало. Слава Богу, нашёлся помощник.
– И кто он?
– Местный, наш, с Донбасса приехал, контуженный, мать его живёт напротив, за речкой, к ней и явился, Сашкой зовут. Только не слышит ни хрена, но в моём деле понимает всё без слов.
– Так он там воевал? – переспросил я.
– Воевал под Донецком, пушкарь. Их орудие нацики накрыли снарядом, четверых из обслуги насмерть, а его взрывной волной отбросило и контузило, оттого оглох. Приехал на поправку, ну и ко мне попросился. Работает за мёд.
В это время Саша вышел из пристройки с двумя налитыми мёдом трёхлитровыми банками в руках, прошёл мимо к своей машине, кивнув мне, потом вернулся и сел на чурбак возле нас. Из кармана рубахи у него выглядывали ручка и блокнотик.
– Бери ещё, чего ты? – сказал Лёшка, показав двумя пальцами на пристройку.
Саша кивнул, он понял жест и ответил, махнув рукой:
– Потом налью, успею. Посижу с вами, передохну.
Лёшка протянул руку, вытащил у Саши блокнотик и написал: «Это Палыч, мой школьный учитель и друг, он писатель». Блокнотик передал мне, и я дописал: «Будем знакомы, Саша». Саша прочёл и сказал:
– Рад знакомству, Палыч, – и пожал мне руку.
Блокнотик отдал мне, понимая, что будут вопросы. «Саша, как, по-твоему, долго ещё это будет тянуться?», – написал я. Он прочёл, отвернулся, посмотрел вдаль, в сторону родной хаты, вздохнул и ответил:
– Не знаю, может, за зиму управимся. Там, Палыч, мясорубка. Там кровь и смерть, – последние слова у него аж скрипнули на зубах, – Там русских убивают. Там страшно.
Он встал, пошёл в пристройку и вынес ещё две банки мёда. Проходя мимо нас, остановился и сказал:
– Дядь Лёш, мы, вроде, закончили, меня завтра не будет, поеду к врачу, может, посчастливится поправить слух.
«А если не получится с лечением, контузия быстро не проходит, что будешь делать?» – написал я Саше.
– Поеду к своим ребятам под Донецк, отвезу им мёд и буду подносить патроны, снаряды, это можно делать и глухому, – ответил он и добавил, – До послезавтра, дядь Лёш.
Его серый «Логан» зашумел мотором, и Саша уехал.
– Вот так, Палыч, мужику сорок восемь, прошёл «горячие точки», два раза ранен, теперь контужен, один у матери, и опять поедет воевать. Кто он, по-твоему, патриот?
– Патриот. Русский патриот, кто ж ещё? А он бессемейный? – спросил я Лёшку.
– Был женат, жена ушла к другому, детей не было. Но человек, скажу тебе, настоящий! Меня он спас этим летом, я бы сам с пасекой не управился – нога ходить не хочет.
– Так, выходит, Саша твой личный Спас, Господь его к тебе послал?
– Выходит так, спасибо Господу за помощника, – сказал Лёшка и предложил, – Может, по чайку, Палыч, с медком, с хорошим хлебом?
– Давай, в честь твоего Спаса и будущего Медового.
Попили чаю и пошли с Лёшкой за мёдом для меня. В пристройке у стен во флягах, пластиковых коробках мёд.
– Тебе какого – майского или подсолнечного? – спросил Лёшка.
– Свежего, я не привередливый.
– Тогда подсолнечного.
И он наливает мне в банку золотистый мёд с крошками вощины, пахнущий цветущими подсолнухами.
– А во флягах какой? – спрашиваю я.
– Такой же, как тебе налил. Одну флягу должен Саша забрать, когда поедет на войну, подарит от меня какому-нибудь детдому. Может, дети письмо пришлют..., соскучился я по детям..., – с грустью произносит Лёшка.
Вечереет, собираюсь домой. Мёд в рюкзаке за спиной, провожают меня мой друг и пёсик Матрос. Матрос норовит поднять лапу и расписаться на колесе мотоцикла. Лёшка его прогоняет. А из небес доносится гул тяжёлого транспортника, перерастающий в рёв.
– На Донбасс боеприпасы повёз. Загружен до предела! – говорит Лёшка.
– ...Или братиков-солдатиков, храни их Господь, – добавляю я.
– Да, беги, Палыч, пора, позвонишь, как доедешь, – прощается со мной Лёшка.
«Бегу», опять куропатки выпархивают чуть ли не из-под колёс, фазан петушок клюёт на обочине песочек, а в балке я ныряю в прохладное молоко тумана, но ничто от меня не отгоняет застрявшие в голове Сашины слова: «… подносить патроны... можно и глухому».
Степан Деревянко, член Союза писателей России