«Житейские истории» — это художественно-публицистический жанр, близкий к рассказу. Канал «Лина с Вами. Эффект попутчика», не имея цели «вывернуть наизнанку» конкретного человека, рассказывает истории из жизни именно в таком варианте. Их сердцевина основана на реальной событийности, но и дописывается автором «до картинки» без вреда персонажам. Заинтересованным в прочтении историй канала "Лина с Вами. Эффект попутчика" предлагаются не «личные дела», не биографии, а страницы книги под общим названием «Жизнь».
«Повелеваем про сон сказать, что это не сон, а сон — это про не сон!» (из фильма-сказки «Волшебная лампа Алладина»).
Сегодня у нас история «Молочная душа». Её основная участница, Ефросинья Устиновна, проживала в том же посёлке, что и мои родители. Моя мама сошлась с ней на общей молочной теме. Они обе покупали «напиток богов» (так называла молоко Ефросинья Устиновна) у проверенной годами молочницы с рынка. Иногда в город ездили на автобусе, но чаще на «жигулёнке» моих родителей. За рулём — мой отчим.
Не скажу, что моя мама и Ефросинья Устиновна близко приятельствовали. Просто знакомые из одного посёлка. Мама была гораздо моложе, и их интересы не особенно совпадали. Стесняясь своей глуховатости, Ефросинья Устиновна затруднялась поддержать разговор. Зато о своём прошлом, иногда повторяясь, говорила охотно.
В свой час Ефросинья Устиновна умерла. Довольно давно. Но мама моя очень даже помнит её из-за «послесловия» — детального, побуждающего к действию сна, приснившегося ей где-то через полгода после похорон любительницы «напитка богов».Читайте, пожалуйста, невероятную историю «Молочная душа».
Любой человек с родителей начинается и с того места, где появился на свет. Ефросинья Устиновна родилась за шестнадцать лет до Великой Отечественной войны в деревне, которой давно нет и в помине. Её мать происходила из семьи староверов, а отец был православный христианин. Впрочем, уже комсомолец и атеист. Право женить через венчание у церкви отняла большевистская власть, и Устин с Валентиной — так звали будущих родителей Фроси — гражданской записью обошлись.
Наскоро, без благословения, которого быть не могло, поскольку Валю уже «застолбил» договором многодетный вдовец из староверской общины, выжидавший окончания поста, чтобы посвататься, как положено. И вдруг такое! Родня влюблённых объявила заключённый ими союз своевольным и непотребным. Отец Валентины, всерьёз оскорблённый, навсегда отказал непокорной дочке от дома, изрубив топором всю её одежонку. А скопленное приданное велел жене пустить на «общие нужды».
В семье Устина портки и рубахи сына не портили — отдали через порог вместе со стопкой книг. Молодожёнов, без гнева и скорби, приняла Ефросинья Ивановна — прабабка Устина. Изба у неё была небольшая, но места хватило. Как и просторного, доброго сердца хозяйки. Когда Валя отяжелела ребёнком, она, в прошлом повитуха и травница, поила её секретным отваром, способствующим благополучной беременности и лёгким родам.
Сама их и приняла, сказав про горластую девочку: «Ну вот, ещё одна для тяжкой бабьей судьбинушки родилась». Девочку нарекли Ефросиньей, растрогав прапрабабушку. Насущный вопрос о крещении не обсуждался. Валя своё староверство несла затаённо. Устин лоб давно не крестил, и оба, право слово, запутались, как поступить в отношении дочки. Ефросинья Ивановна тоже помалкивала. Рождение внучки родителей Устины и Валентины ничуть не смягчило.
При встрече с невесткой свекровь ей плевала под ноги, а родная мать проходила мимо, как незнакомая. В те годы декретными отпусками мамок не баловали, и няней для Фроси стала прабабка отца. Она, шебутной папка, кроткая мама с постоянным слёзным блеском в глазах — вот и всё окружение девочки. К ним никто не заглядывал, и они в гостях не бывали. Вдруг, не успев толком осознать свою трёхлетнюю жизнь, Фрося оказалась в новых условиях.
Ей объяснили, что это рабочий посёлок, а длинные дома называют бараками. И хорошо бы в одном из них получить комнату. Так и случилось, когда родители Фроси устроились на цементный завод. Обживаться оказалось приятно и весело. Валентина отгородила часть комнаты шторой, и у Фроси с пра-пра получился свой уголок. Иконки на полочке, металлическая кровать на двоих да табурет для бабкиного псалтыря и очков.
Молясь, неграмотная старушка водила корявым пальцем по строчкам с серьёзнейшим видом, как будто читая. На самом деле произносила молитвы, которые знала. Некрещёная праправнучка повторяла за ней. Никто не одёргивал. Зажили потихоньку. Нехитрую мебель Устин сам смастерил. Лавки, стол, полки для утвари — что ещё нужно для жизни? Женщины сшили новые занавески, навязали половиков. На стены повесили вышивки в рамках — мать Фроси была рукодельница. В комнате поселился уют.
Дровяное отопление, уличный туалет, вода из колодца — это им было привычно. Не хватало привычного огорода, хозяйства. И каждому нашлось о чём особенно пострадать. Самая старшая из семейства вздыхала о сельской церквушке. В рабочем посёлке, образовавшемся при советах из малого поселения, не нашлось места храму. Набожные люди мотались в деревню поблизости. Для Фросиной пра-пра — непреодолимая даль. Поэтому её разговоры с Богом проходили за шторкой.
Валентина ворчала на печку-голландку: не такую универсальную, как русская печка: «Стены согреет, щи разогреет, но ни хлебов, ни пирогов не испечь». У Фроси своя печалька имелась. Её молочная душа грустила по изобилию коровьего молока, которое она с раннего детства фанатично любила. На новом месте коров держал частный сектор. По субботам Валентина покупала на местном рынке бидончик. На неделю — капля в море для Фроси.
И молоко она теперь называла «напитком богов». Красивую фразу от соседа поймала. Правда, он так про самогон говорил. Устин тосковал по деревенской — настоящей баньке, считая зазорной помывку в общественной. Ходил, конечно, «через себя». Но уж что выбрали. И не такая ерунда определяет бытиё человека. А что? Когда все дома, по нескольку раз ставили самовар. Чай заваривали травяной, духмяный. Пили из блюдец, неторопливо ведя простой разговор.
Сухарики, колотый рафинад, яблочное варенье — память из деревенского сада. Мягкое тиканье настенных часов. Мурчащая кошка на коврике. Маленькое, но и такое великое семейное счастье! Так что день за днём жили они, как дай бог каждому. Детство, если нет войны, цветное, как радуга, время. И неважно, какая погода, что последние тапки изношены, а из игрушек — только тряпичные куклы. Главное, чтобы было с кем в эти куклы играть, делиться секретами, куском ржаника с солью и каплями постного масла.
Кто не бросит, когда нападают собаки, даже если есть возможность сбежать. Кто тайно от своей мамки приносит стакан молока, чтоб побаловать молочную душу подружки. Такой — самой близкой после родных — для Фроси стала Галя. Соседка, ровесница и лучшая на свете подруга, она жила в том же бараке с мамой и братом. Безмятежность закончилась, когда в школу пошли. И, например, Фрося успешной ученицей не стала. Мать махала рукой: «Не для университетов учишься, Фрося. Переводят из класса в класс — и ладно!»
А вот Галя тянулась за братом. Андрей был старше подруг на два года. Красивый, стройный мальчик, весьма способный в учении. Он опекал не только сестру, но и её подружку, не позволяя никому обижать. По вечерам в конце барачного коридора троица играла в лото. Фрося капризничала, говоря, что цифры надоели в школе. Веселее играть в подкидного дурака или «пьяницу». Особенно если на какой-нибудь интерес. Андрей подкалывал: «Тогда уж в подкидную красивую дуру»! Фрося, понятное дело, не обижалась.
Галя корчила рожицы, пока не ловила от брата шутливый щелбан. Время летело, отбирая детские игры и привнося то, что невозможно принять. Ефросинья Ивановна, казавшаяся «бесконечной», не только впала в бессилье, но и перестала родных узнавать. Гнала всех от себя. Даже праправнучку, не желая делить с ней кровать. Фросе стелили на лавке. Приглашённая фельдшерица равнодушно сказала: «Мозги на такой длинный век не рассчитаны, вот и чудит ваша бабка! Вы её маковым отваром поите, он сон нагоняет».
Но в одно раннее субботнее утро, когда каша для завтрака пыхтела в кастрюльке, раздался голос Ефросиньи Ивановны: «Устин, Валя, Фрося, вы куда подевались? Дел по горло, а вы, окаянные, спите?» Не веря ушам, домочадцы отодвинули занавеску. Их драгоценная пра-пра строго смотрела из-под очков. И никакой «дури» в ней не было.
«Кашу несите. Умыванья не надо — помойте в корыте до скрипа. Потом, Валя, приготовь моё платье на выход и шелковую шалку. Ты, Устин, езжай в церковь, сговорись с батюшкой завтра нашу Фросю крестить. Она уже душой православная, осталось крещением на веру благословить. Ещё попроси, чтоб без народа, мол, старуха на ногах не стоит и долгого ожиданья не стерпит. Что, правнук, моргаешь? Хоть подводу найми, хоть на руках неси. Это моя последняя воля, и вам не о чем думать. Крест твой, Устин, за иконами. Сейчас и надень. Хватит безбожничать», — командовала пра-пра, хотя раньше привычки такой не имела.
Всё исполнили. Правда, мать Фроси с дымкой неудовольствия. Может, обиду таила, что её мнения не спросили и на крещение дочери не пригласили? С другой стороны, что бы она там — двумя перстами крестилась? А в общем, думать о ней было некогда: возле барака уже стояла телега, лошадка постукивала копытом, а её хозяин посматривал на часы, прикидывая, сколько накинуть за ожидание. Устин на руках вынес прабабку, усадив поудобнее. Покатили втроём, не считая возницу.
В старой деревенской церкви было тихо и благостно. Пахло свечным воском и ладаном. Святые с икон ласково смотрели на Фросю — так ей казалось. Ефросинью Ивановну усадили на стул. Устин рядышком встал. Фрося замерла у купели. Девочку пробирало торжественное волнение. Вышел батюшка, и дальше всё пошло как положено. Побеседовав с девочкой, он сотворил важный обряд согласно православным канонам. Фросиной крёстной стала Ефросинья Ивановна. Старовата, но священнослужитель не стал придираться.
После крещения праправнучки Ефросинья Ивановна попросилась побыть одна в намоленном месте. Благословив, батюшка удалился. Вышли и правнук с праправнучкой, но потихоньку наблюдали за ней. Старая женщина, не ходившая без поддержки, встала со стула. Крестясь и кланяясь, пошла по кругу, прикладываясь к иконам. Ни разу не пошатнувшись, не оступившись. И на своих ногах вышла из церкви, оттолкнув руку Устина. На подводу он её поднял, а как к бараку подъехали опять сама зашагала.
В выцветших глазах ликованье: «Разве не видите — меня ведут божьи ангелы!» Дома сразу легла, не снимая одежду. Съела просфорку, запивая взятой из церкви водицей. Фрося к ней заластилась, но услышала: «Оставь меня, детынька. Не мешай колокольчики ангелов слушать». Час спустя Ефросинья Ивановна отдала богу душу. Горе, конечно. Но долгожительница и в семье правнука никогда обижена не была. Тем и успокоились.
В четырнадцать лет Фросе открылось, что она любит старшего брата подруги. И это стало её первой тайной от Гали. Андрей уже на цементном заводе работал — денег в их семье не хватало. Мечта о дальнейшем образовании пылилась в аттестате общеобразовательной школы. Своей компанией парень девчонок баловать перестал, но, встречая Фросю, краснел. И как это понимать, девчонка не знала. Вскоре и Галя, и Фрося распрощались со школой. Их взяли фасовщицами на мукомольное производство.
В мае 1941-го года Ефросинье шестнадцать исполнилось. Подростковая нескладность ушла, а миловидность превратилась в строгую, как у матери, красоту. Родители подарили ей изящные белые туфельки. «Много в них не сходишь, сгодятся, когда замуж наладишься», — сказал Устин, любуясь дочкой. Ей мечталось стать невестой Андрея. Свой сердечный секрет она за семью замками держала. Почему? Чтобы счастье не сглазить!
Его сглазило раннее утро 22 июня того же года. По радио сообщили о нападении фашистской Германии и начале отечественной войны против агрессора. Прежняя жизнь стремительно переменилась, встав на военные рельсы в каждом уголке страны. Начались отправки на фронт. Призвали Фросиного отца. На прощанье он обнял жену и дочь, сказав дрогнувшим голосом: «Ничего, мои бабоньки, ничего, мои девочки. Бог нас не выдаст, фашист нами подавится».
И ушёл — в нагрудном кармане старинная иконка жены, принятая по её настоянию. На шее крест, не снимаемый им со дня крещения дочери. Два года спустя на него пришла похоронка. Цена будущей Победы была высока, а война прожорлива. Мать Фроси не билась в рыданиях. Застыла, как от смертельного холода. До конца жизни не снимала чёрный платок, воспринимая суетный мир с монашеской отрешённостью. Но это было потом. А пока жена и дочь ждали от Устина писем и усердно молились каждая в своём уголке. Фрося — не только за папу.
Несмотря на тревожные сводки, казалось, что все, кто уходит в солдатской шинели, вернутся, а войну скоро придавит наша победа. Так скоро, что Андрей не успеет понадобится. К тому же парней его года рождения пока не призывали, направив в помощь ближайшим колхозам. Пробыв там до зимы, Андрей зачастил в военкомат, требуя призвать его добровольцем. Своего он добился через райком комсомола. Об этом похолодевшая Фрося узнала от Гали.
«Он уже вещмешок собрал, повестка на руках. Завтра отправка. Вместе с ним ещё человек десять таких же "зелёных",» — говорила подруга, шмыгая носом. Фросю волновал только Андрей. Решила разыскать парня — он ушёл к друзьям попрощаться — и признаться, что любит его больше жизни. Сказав, что болит голова, Фрося попросила Галю уйти. Сама начала одеваться. Хорошо, что мать работает в ночь, а то бы не отпустила. В дверь комнаты постучали. Снова Галя?!
Это был Андрей. Кажется, «Я люблю тебя» они сказали одновременно. Он добавил: «Какие мы дураки. Я — дурак. Боялся признаться, считал тебя маленькой, Фросенька. Думал, жизнь длинная, а она сжалась до песочных часов, и теперь мне жаль даже секунды.». «И мне», — откликнулась Фрося.
Холодный самовар на столе. Раздражающее тиканье настенных часов. Молчаливая кошка на коврике. Приближенье разлуки. Разбитое счастье.
«Я скоро вернусь. Тебе ещё восемнадцати не исполнится», — шепнул Андрей.
«Тогда нас не распишут», — всхлипнула Фрося.
«А мы этим бюрократам скажем, что уже муж и жена, а в войну год идёт за два».
Он ушёл в пять утра, чтобы не спалиться перед матерью девушки. «Никогда. Навсегда», — шепнуло Фросе предчувствие. Упав на кровать, она так зарыдала, что стало нечем дышать. Вернувшаяся со смены мать нашла её без сознания и вызвала неотложку. «Ваша дочь была в шаге от инфаркта», — скажет потом лечащий врач Валентине Петровне. На осторожные расспросы матери Фрося ответила коротко: «Андрей заходил попрощаться».
Женщина удивилась: «Да что уж так убиваться — ведь не муж он тебе!»
«Я люблю его больше жизни, мама», — призналась дочь.
«Ну, даст бог, вернётся», — было ответом. А что ещё скажешь? Война разворачивалась. Сыпались похоронки (Фрося с Валентиной Петровной свою боль уже получили). Тяжёлая работа. Скудная еда. Холодная комната с осени по весну. А главное — ни одного письма от Андрея! Притом что матери и сестре он писал. Ей даже привета не передавал — Галя бы непременно сказала. Андрей погиб зимой 44-го года. Выла Андрюшина мать, плакала Галя.
Фрося лежала с перебоями в сердце и на работу ходить не могла. Мать раздобыла стакан молока: «Пей, доченька. Сил прибавится». Едва пригубив, Фрося вернула стакан: «Горькое оно, мама, как полынь, как моя жизнь». И дальше даже думать о молоке не могла — тошнота подступала. Но всё проходит. Даже война. Наступил день, в котором советские люди не сомневались, — 9 мая 1945 года. Великая Победа. Освобождение Родины от врага. Вечная память и низкий поклон героям.
Постепенно жена и дочь приняли потерю своего солдата — дорогого отца и мужа. У Фроси ослабла тоска по любимому. Да и был ли он у неё? Одна случайная ночь, а она уже целую жизнь напридумывала с Андреем. Старалась жить. Работала на мукомолке. Теперь без Гали. Та, выучившись на машинистку, трудилась в одной из поселковых контор и как-то отстранилась от Фроси. Она по ней очень скучала, но не хотела навязываться.
За ней заухаживал мужчина с работы. Его звали Иван. Постарше. Располагающей внешности, слегка прихрамывающий от полученного ранения. Бригадир, между прочим. Вдовец с восьмилетним сыном. Валентина Петровна убеждала дочь, что мужчина — хорошая партия, особенно с учётом небольшого количества женихов. Фрося не спорила, честно стараясь впустить в своё сердце Ивана. Но когда он посватался, отказала, вдруг осознав:
«Я бы смогла стать любящей матерью твоему сыну, но хорошей женой для тебя — нет. Ты достойный мужчина, Иван. Дело во мне. Не вынуждай раскрывать душу. Обрати внимание на другую. Например, на Галину — подругу мою. Она замечательная и в ожидании женского счастья».
Мужчина ушёл с опущенной головой, но, как оказалось, прислушался к Фросе. Вскоре с ним под ручку шагала Галина. Её мать убедила Ивана оставлять с ней ребёнка, когда приглашает Галю в кино на поздний сеанс. Набросок романа перешёл в серьёзные отношения, а затем и приглашение в брак прозвучало. С такими новостями Галя к Фросе пришла. Вроде счастливая, а смотрит так, будто камень за пазухой держит. И вот «достала» его в виде обидных слов:
«Я знаю, что это ты посоветовала Ивану ко мне присмотреться. Рассказал по простоте, как сватался, а ты отказала, подсунув меня на замену».
Фросе открыла рот, чтобы смягчить Галино раздражение, но та не дала, сердито продолжив:
«Знаю причину отказа. Андрюшу никак не забудешь. И про вашу прощальную ночь мне известно. Что распахнула глаза? Три письма он тебе написал. Первое ко мне случайно попало. У дверей барака встретила почтальоншу — мамину золовку — и взяла для передачи тебе. На самом деле, из любопытства. Треугольничек развернула, а там... «Люблю, не могу, сердце сжимается, когда нашу ночь вспоминаю». Мамке дала прочитать. Она велела молчать про письмо. И с золовкой договорилась, чтобы та все письма от Андрея ей отдавала. Ещё два письма на твоё имя пришло, а потом — отступился. Потому как мамка написала ему, что кавалер у тебя появился».
Оторопевшая Фрося воскликнула: «Но за что, Галя?! Она всегда меня привечала, твою дружбу со мной одобряла. И к маме моей заходила при надобности. Да, мы с Андрюшей глупо, издалека любили друг друга, не признаваясь, но, получай он мои письма, он бы не так рисковал. А из-за вашей подлости он с разбитой душой воевал, считая меня за изменницу!»
Галя расхохоталась:
«В этом вся ты. «Я, у меня, мои спасительные письма». Андрей погиб, потому что так ему суждено. Не спасла бы его ваша дурацкая переписка. И не мамка моя подлая, а её судьба. Папка наш на рыбалке ушёл под лёд. Андрюша трёхлетний малёк, годовалая я. Мама нас тянула одна, вкалывая на двух работах. За нами старушка из соседнего барака присматривала. Опять же за деньги. Мама домой придёт чуть живая, а нужно на завтра готовить, что-то простирнуть, мы ей под руки лезем, чтоб приласкала.
Обнимет нас и плачет в наши макушки. Потом скажет: «Ничего, вот Андрюша подрастёт и станет мне помощником. Тогда и задышу полегче». Когда брат повзрослел, она стала опасаться, что он рано женится. Рассчитывала на него как на единственного мужчину в семье. Тебе не понять, ты в полной семье росла, да ещё бабка рядом кряхтела. Фросенька, детынька, молочная душа. Тьфу!
Судя по письмам, вернись Андрюша с войны, он бы сразу на тебе женился. А мы?! Но он погиб, и как мама поступила, не имеет значения. Как и ваша любовь. Я тебе это рассказала в отместку — ну отказала ты Ивану, зачем меня приплетать, я бы и без ему или ещё кому сумела понравиться. А так — противно...»
Кажется, Галя ещё много чего хотела сказать, но Фрося ей не позволила, потребовав отдать письма Андрея.
«Я их давно в печке сожгла», — заявила Галина, отступая к двери.
Фрося ей не поверила: «Врёшь! Что ты хочешь за них?»
«Лепшая» подруга выдала, не задумываясь: «Твои белые туфельки! Тебе они без надобности, а я замуж выхожу».
«Неси письма и забирай!»
Галька скрылась за дверью. После обмена им стало не о чем говорить. Многолетняя дружба рассыпалась, как заплесневелый сухарик. Вскоре Галина стала женой Ивана и перебралась в соседний барак. К матери забегала часто. Сталкиваясь в коридоре, бывшие подруги даже в глаза не смотрели друг другу. Одна нашла личное счастье. Другая — с прошлым осталась и с какими-то смутными мыслями. Ни шатко ни валко прошло лет десять, а может и больше.
Ефросинья работала весовщицей. Стройная, брови вразлёт, безупречный профиль, но ранняя седина, морщинки у глаз не от смеха. Преждевременно увядший цветок. Подруг не имела. Очень сблизилась с матерью. Вместе гуляли, молились. По вечерам рукодельничали, перебрасываясь словами. В посёлке запустили аммиачный завод, заговорили о присвоении ему статуса города. Правильней бы сказать городка. Бараки были обречены.
Началось строительство многоквартирных домов. Перспектива не завтрашнего дня, но уже можно было помечтать, как они всё обустроят. Валентина Петровна очень надеялась, что новоселье встряхнёт дочь.
Но та сказала печально: «То, что может встряхнуть, несбыточно, мама. Я хотела ребёночка взять из детдома. В отдел народного образования обращалась, но отказали. После войны на всех мужей не хватает, и быть замужней не основное условие. К тому же ты есть у меня. Мешает квартирный вопрос. Одной комнаты на троих маловато. Я давай объяснять, что у нас бараки ломают и с ребёнком точно двухкомнатную дадут. А в ответ поджатые губы и подозрение в поиске выгоды. Так и ушла».
«А самой родить, пусть даже без мужа? В отпуске поезжай в профилакторий...» — начала Галина Петровна.
«Ох, мама, на грех толкаешь?» — усмехнулась Фрося и серьёзно добавила: «И об этом думала. Но... Не могу я изменить Андрею. Все думают, что я стареющая нецелованная дева, а я солдатка — вдова. Жалею, что наша с Андрюшей прощальная ночь памяти не оставила — сына или дочку. Но я и приёмного полюбила бы как родного. Не случится! Жадная мне досталась судьба — только отнимает».
Ну что тут скажешь? Только вздохнёшь да головой покачаешь. И вдруг злодейка, на которую Фрося пеняла, будто усовестившись, сотворила нечто невероятное.
В барак, где проживали Фрося и её мать, заявились мужчина и женщина предпенсионного возраста. Они искали обмен, предлагая за барачную комнату свою двухкомнатную квартиру, расположенную в посёлке этой же области, но не в рабочем, в «санаторном», как его окрестили местные жители. Лес, река недалече. Школа, больница, ДК. Не сразу мать и дочь ухватили выгоду предложения, но заинтересованные лица им разжевали суть.
«Устали мы в город на работу мотаться. Да и тесно в двушке жить вшестером: мы с мужем, свекровь, дочка с зятем, внук. Если сюда переедем, при расселении из барака нам метры на две семьи предоставят. Положено по закону, мы узнавали. И работа на выбор будет под боком. Чуете? Ну и ваша выгода как на ладони», — не спеша объясняла удача в лице продуманной женщины.
Им хватило ума согласиться. И закрутилось с ощущением, что хочется жить. Оформление. Переезд. Трудоустройство обеих горничной и вахтёром в ближайший профилакторий. Ремонт убитой квартиры. Приобретение мебели. Шифоньер, кухонные шкафчики, диван с уютными креслами... Как хорошо, что в прежние годы они жили скромно и экономно! Меньшую комнату в светлых обоях пока обставляли мечтами и осторожными планами.
На третий год, заслужив характеристику на новой работе и уваженье ближайших соседей, оббив много казённых порогов и разное преодолев, Ефросинья Устиновна удочерила шестилетнюю девочку по имени Лида. Отчество ей записала Андреевна, фамилию указала свою. Вот тогда срочно приобрели мебель для детской. Игрушки и одежду решили покупать вместе с Лидочкой. Её задерживали в детдоме из-за ветряночного карантина. Наконец дали добро: «Приезжайте завтра за Лидой».
С утра Ефросинья Устиновна поспешила на электричку. Валентина Петровна, накрыв одеялом свежесваренный супчик, а пироги с яблоками — полотенцем, поспешила на рынок за молоком. Для обеих женщин уже началась эпоха под названием «Лида», и нужно было ей соответствовать.
О том, что Ефросинья Устиновна удочерила девочку из детского дома прознали не только добрые люди, но и злые "вороны". И когда в первый раз, в тот самый день, женщина вела дочку свою через двор,, заполненный кумушками разного воспитания, кто-то "каркнул": "Что, Фрося, ошибки молодости своей собираешь?" Опередив вскипевшую мать, Лида звонко ответила:
«Я не ошибка! Мама меня в капусте нашла. Детский дом называется. Там ещё много деток хороших осталось, но всем не дают. Только добрым!» Тем и утёрла «ворон», преподав взрослым урок. Домой мать и дочь зашли победителями. Не именно маленькой схватки, а нечто большего, что не опишешь словами. Их ждал накрытый стол и слезливая бабушка — Лидочка уже с ней знакома была. Помыв руки и ручки, сели семьёй. Вместо супа Лидочка захотела пирожка с молоком.
Взрослые есть не могли — только смотрели, как их девочка пьёт молоко и пирожки уминает. Но у неё уже закрывались глаза — устала от дороги и впечатлений. И только её головка коснулась подушки, сразу уснула. «Как ты, дочка? Полегче стало тебе?» — спросила Валентина Петровна, едва Фрося вернулась на кухню. У той рдели щёки, сияли глаза. Налив полный стакан молока, выпила залпом и только тогда прошептала: «Как же я счастлива, мама. Да здравствует Лида и напиток богов!»
... Когда мои родители, устав от городской суеты, купили квартиру в посёлке, маме исполнилось шестьдесят, а Ефросинье Устиновне семьдесят три. Уже умерла её мать - Валентина Петровна. Лидия Андреевна жила с семьёй в городе, работала в школе. Серьёзная, приятная женщина, педагог. И не только внучку, но и правнучка уже имела Ефросинья Устиновна. Все к ней приезжали, не забывали.
Она вышивала, разводила фиалки, любила ворошить прошлое — то, что «до Лиды», и обожала «напиток богов». Судьба этой женщине выпала драматичная, но несчастной себя она не считала, полагая, что ей воздалось. Но всякое повествование, в том числе жизни, точку имеет. В каком-то двухтысячном Ефросинья Устиновна умерла. В её квартиру переехала внучка с мужем и младшим ребёнком. Взрослый правнук остался в городе при бабушке с дедом.
Миновало полгода, и вот маме моей привиделся сон.
Вроде идёт она по посёлку, а навстречу — Ефросинья Устиновна. В белом платочке, аккуратно одета. Но уж больно печальная. В руках у неё бидон с молоком. Да так много налито, что при каждом шаге выплёскивается. Однако не убавляется. Поздоровались, и мама ей говорит: «Вы отпейте немного, Ефросинья Устиновна. А я вам вынесу крышку, чтоб бидончик закрыть. Жалко ведь молоко».
«Да разве это, Алечка, молоко? Его кошка не станет пить. А они всё несут и несут. Выливать без толку — оно снова прибудет, а пить я его не могу. Ты бы сказала им», — чуть не плача откликнулась Ефросинья Устиновна.
И всё. Мама моя проснулась. Сон её взволновал. Промаявшись день, она пошла к внучке покойной Валентины Устиновны. Толком они не знакомы, и моя мама только спросила: «Ира, вы бабушку-то поминаете?»
«Всё, что полагается, делает мама, а мы едим пироги, если принесёт»
«Понятно. Мне бы её увидеть. Можете передать, чтобы к тёте Але зашла, когда к вам в гости приедет?» — попросила упорная «гостья».
Ирина кивнула. Лидочка — Лидия Андреевна — уже на другой день звонила в дверь моей мамы. Та предупредила её: «Вы только, Лида, не смейтесь и не осуждайте меня за мнительность и суеверность. Но уж очень беспокоит меня «встреча» с Ефросиньей Устиновной. Во сне, разумеется». Ну и пересказала до мелочей.
Лида заплакала: «Это я виновата. Из-за меня мама страдает. Мне батюшка объяснил, что первый год самый трудный для души ушедшего человека. Надо её поддержать молитвами и поминанием. Я так и делаю. Панихида, сорокоуст. Сама перед сном вспоминаю. А ещё каждый месяц отношу молоко в многодетную семью из нашего дома. Они уже знают, принимают, крестясь, со словами: «Царствие небесное рабе божьей Ефросинье». И я спокойна. Но только вот молоко не то, что мама любила. Муж на вредном производстве работает, и каждый месяц им выдают пакетированное молоко. Много. Сами мы не любители, а люди с удовольствием принимают. Я считала, нет разницы, какое оно. Надо в храм сходить, поговорить с батюшкой».
Мама моя согласилась: «Сходите, конечно. А молоко, если не пост, обязательно подавайте на радость молочной душе Ефросиньи Устиновны. Не нужно так часто. Только когда «позовётся», и только то, которое она называла «напитком богов».
Лидия Андреевна ушла успокоенной. Видимо, поминание родных больше не огорчало покойную — она не тревожила мою маму во сне, хотя той хотелось увидеть её улыбающейся.
(Вот с такой длинной историей автор вернулся.)
Благодарю за прочтение. Если не трудно - проголосуйте и оставьте отзыв. Ваша Лина