Восьмидесятые. Мне довелось тогда, года этак с 1984-го, работать кино-радиомехаником во Дворце культуры. Место было тихое, бомонд районный тут по вечерам в кружках собирался, а днем — почти пусто. Коллектив у нас был небольшой, в основном женский. Из мужчин — я, художник Славик, мой ровесник, и плотник дядя Лёша, мужик на пенсию заглядывающий.
Столярка его находилась в подвальном крыле, и попасть туда можно было через длинный, слабо освещенный коридор. Воздух там был особенный — густая смесь запахов сосновой стружки, олифы и чего-то еще, острого и мужественного. Дядя Лёша, как любой уважающий себя советский плотник, свято верил, что работать с деревом трезвым — это кощунство. Потому в его заветном шкафчике, за банками с гвоздями и шурупами, всегда припрятана была початая поллитра. То «Русской», то «Мсковской», а то и «Столичной».
Мужик он был бывалый, прошедший войну и много чего еще. В трезвом состоянии — молчун, буку напоминал, слова лишнего не вытянешь. Но стоило ему пропустить стопку-другую, как он преображался. Просипал байки, фронтовые случаи вспоминал, а иногда пускался в такие странные, глубокие размышления о жизни, что мы со Славиком только рот разевали.
Мы частенько к концу рабочего дня, часов в пять, захаживали к нему в каморку. Присядем на деревянные обрезки, он нам наливает в граненые стопки, себе — тоже. Сидим, слушаем. И вот в один из таких вечеров все и началось.
Сидим мы, значит, беседуем о чем-то отвлеченном. Дядя Лёша как раз рассказывал про то, как в сорок пятом в Германии рояль чинил. Тут дверь в столярку скрипнула, и в проеме показался парень. Я его узнал — один из приятелей Славика, из местной художественной богемы. Звали его, кажется, Сергеем.
Лицо у него было возбужденное, глаза горели.
—Слав, привет! — бросил он, кивнув нам с дядей Лёшей. — Сделаешь мне наколку? Очень надо.
Славик вздохнул. Он был не новичок в этом деле. К нему часто обращались. Да и инструмент у него был — переделанная из старой электробритвы машинка. Тушь он использовал казенную, черную, она держалась лучше цветных. Били обычно у него в оформительской, я пару раз присутствовал — процедура не из приятных, но народ шел.
— Какую? — спросил Славик без особого энтузиазма.
Парень достал из кармана джинсов мятый листок в клеточку, развернул его и торжествующе положил на верстак, отодвинув стопку.
На бумаге коряво, шариковой ручкой, был изображен паук. Не симпатичный мультяшный, а нечто мохнатое, с хищно выставленными лапами. И от него вниз спускалась паутина, густая и липкая, как будто прорисованная с особым усердием.
— Вот такую, — сказал Сергей. — На грудь. Чтобы прямо вот от ключицы и вниз.
Славик изучающе посмотрел на рисунок, покрутил листок.
—Ну, паук как паук. Замучаюсь эту сетку точить, но сделать можно. В четверг заходи.
И тут вмешался дядя Лёша. До этого он сидел, сгорбившись, и молча курил, глядя в пол. Но теперь он медленно поднял голову. Я увидел, что лицо его стало каким-то серым, землистым. Он уставился на рисунок, потом перевел взгляд на Сергея.
— Зачем тебе эта? — голос у него был хриплый, почти шепот.
Сергей смутился.
—Ну, я думаю, круто смотрится. Брутально.
— Брутально, — с горькой усмешкой повторил дядя Лёша. — Это, парень, не для фраеров метка. Ее заслужить надо. На зоне такую набивают.
— Ну и что? — вспыхнул Сергей. — Многие носят. Я в журнале видел.
— В журнале ты не всё видел, — отрезал дядя Лёша и резко, словно отшвыривая что-то гадкое, сдвинул листок со стола. — Не бери эту. Выбери другую. Орла, там, или корону. Что угодно. Эту — не надо.
В столярке повисла неловкая тишина. Было слышно, как за стеной гудит вентиляция. Мы со Славиком переглянулись. Никогда не видели, чтобы дядя Лёша так заводился из-за ерунды.
— Дядя Лёш, ну чего ты? — попытался смягчить ситуацию Славик. — Обычный паук.
— Обычный, — снова усмехнулся старик. Он потянулся к своей стопке, опрокинул ее одним движением. Водка, казалось, вернула ему краски, но глаза оставались тревожными. — Ничего в ней обычного нет. И слушай ты меня, паря, не делай себе эту паутину. Потом не выберешься.
Сергей постоял еще минуту, видимо, пытаясь найти аргументы, но, встретив непробиваемый, каменный взгляд плотника, сдался. Он с обидой забрал свой эскиз, сунул в карман и, буркнув «ладно, ладно», вышел, хлопнув дверью.
Мы со Славиком сидели в полном недоумении.
—В чем дело-то, дядя Лёх? — спросил я наконец. — Реально, ну паук и паук. Мода сейчас такая.
Дядя Лёша тяжело вздохнул, достал из пачки «Беломора» новую цигарку, прикурил от тлеющей щепки. Дым заклубился в луче заходящего солнца, пробивавшегося через запыленное окно подвала.
— Мода, — с презрением выдохнул он. — Это вам не мода, ребята. Это вам приговор. Или договор. Я потому и вспылил, что точно такую же наколку… на своем родном брате видел. И вам сейчас расскажу, чем это у него кончилось. Слушайте, если не боитесь. История та еще.
Дядя Лёша затянулся, выдохнул густую струю дыма и начал говорить. Его голос стал глухим, каким-то отрешенным, словно он читал событий, в которых сам не участвовал, а лишь был безвольным свидетелем.
— Брат мой, Витька, был старше меня на пять лет. Характер — порох. Заводился с пол-оборота. И занесло его, по глупости, конечно. После пьяной драки, с отягчающими. Схлопотал срок. Отсидел, вышел досрочно — поведение было примерное.
Вернулся он домой не сломленным, а даже наоборот. Ходил по улице гордо, с выпрямленной спиной. И на все вопросы о зоне отмахивался, мол, отбыл и забыл. Но одну вещь он не скрывал, а даже гордился ею — наколкой на груди. Вот точно такой же, какую тот парень принес. Паук в углу, а от него вниз по грудной клетке — паутина.
Кто ему это набил — загадка. Но мастер, видать, был отменный. Паучище получался хоть и одноцветный, тушью, но будто живой. Мохнатый, с толстым брюшком. И когда Витька двигался, напрягал мышцы, казалось, что тварь шевелит лапами, поправляет свою сеть. Все пацаны во дворе ходили за ним хвостом, просили показать. Мать наша, конечно, охала, а бабка… Бабка наша, увидев это в первый раз, ахнула, да как закрестится на него, на себя, на все углы в комнате.
— Смой, Витенька, родимый, смой эту нечисть! — умоляла она, чуть не плача. — Это метка дьявольская! Он тебя затянет в свои сети, слышишь? Затянет!
Она потом долго уговаривала его сходить к одной знахарке, снять порчу. Да кто ж в молодости бабок слушает? Витька только отмахивался, смеялся. Так и ходил с этим пауком, своим самым главным трофеем.
Потом он женился. А меня вскоре в армию забрали. На три года.
Когда я дембелем вернулся домой, чуть брата с первого взгляда не узнал. Стоит на пороге не прежний кряжистый бузотер, а какой-то ссутулившийся, осунувшийся мужик с потухшим взглядом. Я, конечно, виду не подал, обнялись, обрадовались. Вечером, по старой привычке, пошли в баньку.
И вот там-то меня по-настоящему обуял страх. Под одеждой от брата не осталось почти ничего. Кожа да кости, желтоватая, какая-то восковая кожа. Я онемел. Но самое жуткое было не это. Наколка. Она была… другой.
— Вить, ты что, еще добавил? — вырвалось у меня. — Зачем тебе столько?
Паутина, которая раньше занимала только грудь, теперь сползла ниже, к самому паху, перекинулась на плечо и на лопатку. А сам паук будто раздулся, стал больше, массивнее.
Брат нахмурился, с недоумением посмотрел на свою грудь.
—Чего добавил? Ничего я не добавлял. Она такая и была, как ее набили. Ты что, Лёха, в армии зрение промотал?
Он говорил это так искренне, с таким неподдельным удивлением, что у меня кровь застыла. Он правда не видел разницы. Он не видел, как паутина расползлась по его телу.
Вернувшись из бани, я перерыл весь комод в поисках фотографии. Я точно помнил — у нас был снимок, где Витька снят на речке, голый по пояс. И там его татуировка видна как на ладони. Я хотел найти этот снимок, ткнуть его брату в лицо — смотри, вот как было! Но фотографии той нигде не было. Словно сквозь землю провалилась.
Наутро я пошел к бабке. Старушка жила одна в стареньком домике на окраине. Увидев меня, она обрадовалась, но в глазах ее читалась какая-то вина.
— Баб, — говорю, — а не знаешь, куда делась наша фотка с Витей на речке?
Она опустила голову, заплакала.
—Это я, Лёшенька, грешница. Я ее отнесла тете Матрене, знахарке той самой. Умоляла ее, снять с внука эту паучью порчу. Она над ней молитвы почитала, травой окурила, а потом и сожгла ее, фотку-то. Говорит, сила в ней была заключена, дурная.
— И что, помогло? — спросил я, уже зная ответ.
— Где там, родный! — всхлипнула бабка. — Видишь же, как он исхудал? Всё болеет, всё ему плохо. То сердце прихватит, то живот скрутит. В больницу не идет, отмахивается. Говорит — здоров. А сам тает, словно свечка. За последний год скорая к нему чаще, чем ко мне за всю жизнь приезжала.
Я вышел от бабки с тяжелым камнем на душе. Решил — всё, буду говорить с братом напрямки, поставлю вопрос ребром: либо к врачам, либо к той же знахарке, но надо что-то делать!
Пришел к нему, стал уговаривать. Но он уперся, как бык.
— И тебя, Лёха, втянули в этот бред? — огрызнулся он. — Никакой порчи нет! Устал я, на работе завал, нервы. Отдохнуть надо, в лес съездить, на охоту. На свежий воздух. Вот и всё. Кстати, давай на выходные вместе махнем? По рябчикам.
Я, конечно, согласился. Думал, хоть так его на время из города вытащу. Но нашим планам не суждено было сбыться. На заводе, куда я устроился после армии, объявили «черную субботу». Пришлось мне вместо охоты пилить да строгать.
Витька ушел один. С ружьем и небольшим запасом еды. Ушел и не вернулся.
Его искали три дня. Милиция, добровольцы. Но где искать человека в бескрайних уральских лесах? С какой станции он вышел? В какую сторону пошел? Следов не нашли.
А через две недели, когда уже выпал первый снег, его нашел в заброшенной лесной избушке другой охотник.
Меня с матерью вызвали в морг для опознания. У входа нас встретил оперуполномоченный, мужчина в штатском, с усталым лицом.
— Слушай, сынок, — обратился он ко мне. — Пусть мать пока подождет здесь. Сходи один, посмотри. Мужик тот… очень уж расписной. Мало ли, может, и не ваш это. Как бы не напугать женщину почем зря.
Я кивнул, поняв его. Закурил на крылечке, пытаясь унять дрожь в руках, и зашел внутрь.
Воздух пах формалином и смертью. В кадаверной на металлической каталке лежало обнаженное тело. Да, это был Витька. Но это было не его тело. Вернее, это была его оболочка, которую опутала какая-то кошмарная паутина.
Все туловище, от шеи до самых щиколоток, было испещрено густой сетью темно-синих, почти черных линий. Они переплетались, сходились в узлы, покрывали кожу сплошным ажурным ковром. Кожа была прозрачно-желтой, и сквозь нее эти линии проступали с пугающей четкостью. Нетронутым оставалось только лицо — впалые щеки, закрытые глаза.
Я отшатнулся, не в силах вынести это зрелище. Словно в тумане, до меня донеслись обрывки разговора опера и патологоанатома.
— Это у него такая наколка, что ли, в полный рост? — спросил опер.
— Хрен его разберет теперь, — вздохнул врач. — Где наколки, а где просто сосуды так проступили… Смотри-ка, паук-то на животе. Как живой. Глазищи свои вытаращил. Мороз по коже от него.
— Да уж, — мрачно согласился опер. — И зачем только люди себя так уродуют…
Я больше не мог там находиться. Я выбежал на улицу, к матери, и просто покачал головой. Говорить я не мог. Перед глазами стояло одно: огромный, жирный паук, восседающий на высохшем теле моего брата, и бесконечная, душащая паутина, в которой он навсегда запутался.
В столярке воцарилась гробовая тишина. Слышно было, как где-то за стеной капает вода. Дядя Лёша неподвижно сидел, уставившись в запыленное окно, за которым уже совсем стемнело. Он словно забыл о нашем присутствии, снова переживая ту давнюю трагедию.
Славик первым нарушил молчание. Он медленно, с некоторым суеверным страхом, потер свою грудь, словно ощущая на коже невидимые нити.
— И что… — его голос прозвучал сипло, и он сглотнул. — И что это было, дядя Лёх? Ну, не может же татуировка сама расти! Может, он все-таки где-то подправил ее, а вам не сказал?
Дядя Лёша повернул к нам свое усталое лицо. В его глазах не было ни злобы, ни раздражения, лишь глубокая, выстраданная уверенность.
— Слав, сынок, я тебя вот о чем спрошу. Ты художник. Ты много их видел, этих наколок. Они что, с годами расплываются — да, блекнут — да. Но чтобы узор новый, сложный, сам по себе проступал? Чтобы паутина с груди на живот переползала, на спину? Ты такое видел?
Славик молча покачал головой. Он не видел. Я тоже не слышал о таком.
— А я видел, — тихо сказал дядя Лёша. — И не только я. Бабка моя, она ведь сразу пронюхала. Говорила — это не рисунок, это знак. Паук того… самого, что сети свои повсюду раскидывает. И раз выбрал душу, будет плести паутину, пока всю жизнь не опутает. Пока не высосет все соки.
Он тяжело поднялся с ящика, подошел к верстаку и с силой сжал его края своими мозолистыми пальцами.
— Мой брат думал, что это он паука на грудь посадил. А вышло наоборот. Это паук его себе выбрал. Поселился в нем. И кормился им. Сначала силой, здоровьем, потом удачей, а в конце концов… и самой жизнью.
Я вспомнил жуткую картину, которую он нарисовал: изможденное тело в морге, опутанное синей паутиной. По спине пробежали мурашки.
— И вы после этого… — начал я, но дядя Лёша перебил меня, поняв мой вопрос.
— После этого я прожил еще много лет. Женился, сына родил. Но ту историю я не забыл ни на день. И как только мой Славка, — он кивнул в сторону художника, — подрос и в подростковом возрасте захотел себе какую-то ерунду набить, я ему всё рассказал. Не для запрета, а для понимания. Сказал: сынок, ты художник, ты должен знать, что не всякий рисунок — просто краска. Некоторые картины… они живые. И не в хорошем смысле.
Он снова сел и посмотрел на нас строго, по-отцовски.
— Вот потому я и отговорил того пацана. Потому что увидел в его глазах тот же огонь, что и у моего Витьки. Не просто баловство, а желание прикоснуться к чему-то запретному, опасному. Игрища с такими символами до добра не доводят. Кто его знает, может, это суеверия. А может, и нет. Но я не стал бы рисковать. Лучше уж пусть с драконом ходит, или с волком. А эту паутину… ее лучше со стороны наблюдать.
Мы сидели еще с полчаса, почти не разговаривая. Выпили за упокой души Виктора. Потом молча разошлись.
На следующий день я зашел в оформительскую к Славику. Он как раз заканчивал работу. На его столе лежал новый эскиз. Тот самый приятель, Сергей, стоял рядом и с удовлетворением разглядывал свежую наколку на своем плече. Это был могучий дракон, обвивающий клинок меча.
Сергей, заметив мой взгляд, ухмыльнулся.
—Что, круто? Сильнее, чем тот паук, правда?
Я кивнул, глядя на Славика. Художник встретил мой взгляд и едва заметно пожал плечами. Казалось, всё обошлось.
Но когда Сергей ушел, Славик подозвал меня к столу. Он молча указал на эскиз, который они вчера принесли с тем пауком. Листок так и лежал в углу, смятый.
— Я вчера вечером, после разговора с дядей Лёшей, его чуть не выбросил, — тихо сказал Славик. — Рука не поднялась. И вот сегодня утром развернул, хотел сжечь.
Он протянул мне листок.
—Вглядись.
Я взял бумагу. Коряво нарисованный паук по-прежнему сидел в углу. Паутина спускалась вниз. И тут я заметил. Вчера, я был уверен, паутина заканчивалась где-то на середине листа. Сейчас же одна тонкая, едва заметная линия, словно случайная царапина стержнем шариковой ручки, тянулась от основного узора прямо к краю бумаги. Она была такой тонкой, что ее можно было и не заметить. Но она была.
— Может, он сам потом дорисовал? — неуверенно предположил я.
— Может, — согласился Славик. Но в его голосе не было уверенности. Он взял листок из моих рук, аккуратно сложил его в несколько раз и поднес к пламени зажигалки. Бумага вспыхнула и за несколько секунд превратилась в черный пепел.
— А может, и нет, — добавил он, глядя на огонь. — Лучше пусть горит.
С тех пор прошло много лет. Но я до сих пор иногда вижу во сне ту паутину. И понимаю одно: самые страшные сети плетутся не в лесах и не в углах комнат. Они плетутся в человеческих душах. И у каждого из нас есть свой паук. Кто-то его кормит, а кто-то — нет.