«Два звёздных клинка всегда должны были быть направлены в одну сторону.»
“Два Клинка, Одна Судьба”
Ветер проносился над пустошью. Небо было залито кроваво-алым светом. Вдали боевые знамёна покоились в грязи. Рыцари-ревенанты бродили, пошатываясь, среди гор трупов. Никто не помнил, когда впервые прозвучали трубы войны. В ту ночь, омытую неестественно ярким лунным светом, ревенанты вспоминали великую битву, что уничтожила Филос.
Король, разрушивший Филос, — грешник, разрушивший вечность.
Епископ:
— Ты решил встретиться со мной один. Заключим пари? Посмотрим, поверят ли тебе те, кого ты пытаешься спасти ценою своей запятнанной чести. Или же мне.
Епископ широко раскинул руки, и его ризы взметнулись на ветру, словно крылья хищной птицы. Его голос, низкий и проницающий, нёсся над молчаливой толпой, достигая самых её окраин.
Епископ:
— О, выжившие Филоса! Ваш бывший король обратил все ваши жертвы в прах!
Толпы ревенантов двигались вперёд. Они волочили ноги, спотыкаясь, но неуклонно приближались к городским стенам. Обломки стрел и копий устилали землю. Тем временем Короля окружали тысячи ревенантов. Бесчисленные копья были направлены на него. Бесчисленные клинки рассекали его плоть. Ревенанты слишком долго томились в объятиях ненависти и отчаяния. Им была нужна живая жертва, чтобы уплатить долг мёртвым. Но Синдерсфелл не был предназначен для существования. Он не принадлежал ни живым, ни мёртвым. Светлый клинок, что некогда защищал Королевство, преобразился в тёмный меч, что поражал мёртвых.
Перед самым падением он вручил мне Протоядро вместе с последним шансом Филоса на спасение. С того мгновения лишь я одна могла достичь расхождения судьбоносного момента и вернуться в Филос. А он навеки останется в ловушке этого безумия, в объятиях вечности. До самого Апокалипсиса.
Массивный меч с рёвом рассекал воздух, пронзая одного за другим воинов-ревенантов, бросающихся на него. Очень скоро ревенанты осознали, что клинок, некогда вселявший в них ужас, более не мог обратить их в прах. Мгновение царила тишина. А затем они пришли в неистовство. Этот меч больше не вершил суд. Их нельзя было уничтожить. Бояться было больше нечего. Они ликовали. Они завывали. Они накатывали, подобно волне, на одинокую фигуру, что всё ещё стояла с мечом в руке.
Эссельт:
— Ксавье!
Он повернул голову, и его взгляд пробился сквозь дым и пламя битвы. Когда наши глаза встретились, на его лице застыло удивление.
Ксавье:
— Как ты...
Эссельт:
— С чего ты решил, что я уйду куда-то без тебя?
Я пришпорила Сковывающего Тень, и он понёсся сквозь толпу ревенантов. Без малейших колебаний я мчалась к нему. В тот миг, когда наши пути пересеклись, я наклонилась и схватила его за запястье. Одним стремительным движением я втащила его в седло за собой. На этот раз это я держала его руку. Когда наши силы резонировали, свет стремительно сгущался, обретая форму клинка. Потоки света обвивали основание меча. Энергия бурлила и клокотала между нашими ладонями. И прежде чем ревенанты успевали броситься на нас, я сжала его руку, и мы вместе вновь подняли меч. Два звёздных клинка всегда должны были быть направлены в одну сторону.
Епископ:
— Ха-ха-ха...! Что ж, теперь вы можете умереть вместе! Филос не нуждается в предателях! Да предстанете вы пред ликом вечности!
Его двуручный меч обрушился с могучим ударом. Вой ветра разрывал саму ткань реальности. Среди яростных толчков разверзлась небесная бездна. Мириады золотых лучей, острых как отточенные лезвия, пронзили и разорвали чёрные тучи. Апокалипсис Филоса наконец обрушился.
Ревенант-солдат А:
— Свет! Это свет!
Ревенант-солдат Б:
— Это солнце!
Ревенант-солдат В:
— Мы вернулись в Филос! Это наше спасение!
Солнечный свет был подобен ливню после долгой засухи. Охваченные безумием радости, ревенанты закидывали головы и устремлялись к холму, сложенному из груд доспехов, отчаянно жаждая первыми прикоснуться к свету. Но сияние было так ослепительно, что на него невозможно было смотреть. Ревенанты вынуждены были сомкнуть веки. Чёрные доспехи, покрывавшие их тела, начинали трескаться. Треск раздавался снова, и снова, и ещё раз. Кристаллы стремительно расползались по коже, тронутой светом. Они добирались до плеч, грудей, рук.
Ревенант-солдат А:
— Жжёт!
Ревенант-солдат Б:
— Чудовище... Я стал чудовищем!
Ревенант-солдат В:
— Нет, это Скиталец! Такую ли цену мы должны заплатить?
Их вера, выкованная из лжи, их паломничество, построенное на плоти и крови — всё вело к смерти, что абсурднее прежней. Всесокрушающий поток света сбивал их с ног и разламывал. Вдали, на вершине груды доспехов, оставалась одинокая фигура. Он пошатывался, словно готовый рухнуть, но всё же пытался удержаться на ногах.
Епископ:
— Вечность Филоса... Она не может... Не может...
Тело, что вбирало силу бесчисленных ревенантов, было подобно стреле в конце полёта. И всё же оно упрямо сохраняло форму исполинского призрака. В своём отчаянии он успел увидеть, как световой клинок разорвавший небеса, устремился к нему со всесокрушающей силой. Световые клинки поглотили небо и землю. Время замерло в этом мгновении. А затем наступила тишина. Сковывающий Тень подо мной исчез. В тот миг, когда я уже была готова обрушиться на острия копий внизу, чья-то рука схватила меня.
То был Ксавье.
Эссельт:
— Ксавье!
От его тела исходили сияние и мощь, подобные свету солнца и луны. Но тяжёлый клинок в его руке уже было невозможно поднять. Мир погрузился в безмолвие. Остались только мы вдвоём. Он опустился на колени рядом со мной. И молча смотрел на меня.
Ксавье:
— Эссельт.
Он приоткрыл губы, словно пытаясь что-то сказать. Но не мог издать ни звука. Я понимала, что это был первый раз с моего прибытия в этот мир, когда он произнёс моё имя.
Ксавье:
— Это было так давно...
Он стёр пальцем слезу с моего века. Но на её месте тут же появлялись новые, и с каждым мгновением их становилось всё больше. Я не понимала, как он мог произносить эти слова с улыбкой. Ведь в тот момент я лишь могла вспоминать, как самый важный человек в моей жизни покинул меня, уходя в далёкие земли. Я думала, он уже никогда не вернётся. И те дни, проведённые в разлуке, длились куда дольше, чем те, что мы простояли плечом к плечу.
Ксавье:
— Это был твой выбор?
Я качнула головой. Потом кивнула. На самом деле он не знал, какое решение я приняла.
Ксавье:
— Хорошо. Выбор, который ты сделала, наверняка самый верный.
Лепестки люменфлоры, смешиваясь с пеплом, уплывали в небо, окрашенное заревом восхода. Наша история подходила к концу.
“Последний восход”
Я открыла глаза, мы все еще на дивном цветочном поле. Люменфлоры сияли на солнечном свете. Моя голова покоилась на его плече. Мир был полон красок и безмятежности. Восход, что мы в тот миг встречали, был до боли прекрасен.
Ксавье:
— Ты говорила, что моё плечо холодное и неудобное, и всё же проспала так долго.
Я всеми силами старалась продлить эту прекрасную секунду, удержать её ускользающую нить. Но тут Ксавье неожиданно прервал мои грезы — и в его руке, неизвестно откуда взявшись, оказался маленький деревянный меч.
Ксавье:
— Нравится?
Эссельт:
— Да, но…
Меч лёг в мою ладонь, и его незамысловатая деревянность казалась забавным диссонансом утончённому пейзажу. Так началась наша дуэль: я с игрушкой в руках, Ксавье – с бесстрашной ладонью вместо щита. В шутливом танце я сделала выпад, и остриё моего меча коснулось его короны.
Ксавье:
— У тебя весьма своеобразный способ проявлять нежность.
Эссельт:
— Я просто прислушиваюсь к своим ощущениям здесь и сейчас.
Ксавье:
— Дай ему время признать в тебе новую хозяйку. Его лезвию довелось поразить саму корону. Он прочен, остр и верен своему долгу.
Ксавье снял корону, и в его жесте я увидела не поражение, а выбор. И пока он бережно забирал меч из моих рук, его прикосновение говорило громче любых клятв: он сложил к моим ногам не оружие и не венец, а ключи от своего сердца.
Его улыбка стала тихой, как вечерний свет, когда он взял мою руку, и под его прикосновением время замедлилось. Он выводил узоры на моей ладони, будто вписывая в них обещания, о которых мы ещё не сказали вслух. А наши шутки, лёгкие и воздушные, были лишь ширмой для того молчаливого признания, что рождалось в нежности его прикосновений.
Эссельт:
— Хоть клинок и прекрасен, его время ушло вместе с бурей. Теперь этот мир принадлежит солнцу и цветущим лугам...
Ксавье:
— Он нам не нужен…
Я промолчала, погружённая в свои мысли. Но сквозь внешнюю безмятежность, окутавшую мир, в глубине моего сердца зрело семя тревоги — тихое и непокорное. Заметив тень печали на моем лице, он поспешил вернуть беседе былую непринуждённость.
Ксавье:
— Кажется, ты очарована. Уже скучаешь по нему?
Эссельт:
— Конечно нет.
Так прошли часы, пока солнце не обозначило середину дня. В его ярких лучах люменфлора словно загоралась изнутри, и лепестки её, как живое золото, начинали тихо сиять, наполняя воздух мягким, металлическим свечением. Я невольно застыла, пленённая удивительной красотой, что окружала нас.
Ксавье:
— Моя рука будет выглядеть странно, если в ней не будет меча. Но теперь… ты дала мне лучший ответ.
И будто уловив мои мысли, Ксавье наклонился, сорвал несколько стеблей и его пальцы, ловко переплетая их, рождали на свет хрупкий браслет.
Постепенно наш диалог приобрёл интимную глубину, превратившись в ткань из тонких метафор и умолчаний. Он стал подобен шифру, где ключом служили пережитые нами мгновения, — языком, доступным лишь двоим.
Сложив пальцы безмолвной птичкой, я коснулась его щеки в легком, игривом жесте, полном нежности.
Эссельт:
— Похоже на хвостик маленькой птички...
Ксавье:
— Эта идиллия из солнечного света и цветов слишком безмятежна. Хочется, чтобы рядом появился тот, кто нарушит её своим жизнелюбием.
Эссельт:
— Одна птица может поддаться порыву и упорхнуть в поисках приключений. Но когда их две, каждая находит в другой и опору, и крылья, и причину остаться.
Поймав его игривый взгляд, я бережно сложила его пальцы в ответ. Наши «птички» встретились в воздухе в трогательном, безмолвном поцелуе — жесте, вместившем всю нежность, которую не могли выразить голоса.
Ксавье:
— Раз позволив себе стать друг для друга опорой, они навсегда останутся двумя половинками одного целого.
И тогда он поцеловал меня. По-настоящему. Нежно, бережно, словно боясь разбудить тишину. Наши пальцы сцепились в обещании, которое не нужно было произносить вслух. Даже люменфлоры, прислушиваясь к пению наших сердец, подхватили его и зазвучали в такт — хвалебным гимном, рождённым из света и нежности. В этом мгновении не было ни прошлого, ни будущего — только тихий шепот губ и биение двух сердец.
Глухой стук в висках. Раз. Два. Три…
И застывшее время с треском обрушилось обратно в реальность. Та же равнина, знакомый изгиб холма... но вместо нежных люменфлор — распустились кровавые цветы смерти, проросшие сквозь щиты и латы. Искажённые металлом сломанные копья, знамёна, изодранные в клочья... Эта картина боли и разгрома была теперь нашим единственным пейзажем.
И всё же, сквозь запах крови и металла, я ощущала его объятия. Его губы, прикасающиеся к моим, были единственным живым местом в этом холодном мире смерти. Мы были вместе — и это было единственной правдой, сильнее всей окружающей нас боли.
Из последних сил я подняла руку, чтобы коснуться его щеки. Пальцы встретили влажные дорожки слёз — тихих, горьких и таких беззащитных.
Эссельт:
— Твоё лицо... такое холодное.
Солнце вставало, и в этом восходе было что-то горькое: оно одновременно рождалось для мира и умирало для нас. Его лучи ласкали кожу последним утешением, и я понимала — это финал. Как только свет озарит наши лица, мы исчезнем. Встретимся ли мы в следующей жизни?
Ксавье:
— Солнце уже восходит. Мы скоро согреемся. Мы всегда… будем вместе…
В его последнем поцелуе — всё, что мы не успели сказать. В его последнем касании — всё, что мы не успели почувствовать. А мир, за который мы боролись, медленно скрылся за горизонтом, оставив нас наедине с нашей вечностью.
“Истоки Легенды”
Девочка:
— Ксаюша, а почему рыцари всегда говорят: «Да пребудет Филос в вечном сиянии благодати»? Это потому, что мы живём очень-очень долго?
Ксавье:
— В древнейших хрониках Филоса «вечность» относится не к сроку жизни, а к историям человечества. Эти сказания хранят как живые, так и мёртвые. Живые собирают искры, оставленные ушедшими. Шаги мёртвых отдаются эхом в пыли веков. Их истории будут читать поэты и пересказывать путешественники у костра. Когда их имена произнесут вновь...
На мгновение он промолчал. Продолжив свою мысль, его голос прозвучал странно тихо и задумчиво, словно доносясь сквозь толщу веков.
Ксавье:
— Лишь тогда несбывшиеся мечты, невысказанная любовь и неразгаданные тайны превратятся в предания, что передаются через поколения. А выдержать испытание временем — и есть божественное чудо. «Вечность» всегда заключалась в историях, что способны увековечить человеческие радости и печали.
Едва я отпустила его руку, мир освободился от незримых оков. Всё вокруг начало обратное движение. Моё сознание вновь погрузилось в привычную тьму. Но луч тёплого света нежно подхватил меня. В стремительно несущейся реке времени я становилась свидетелем множества невиданных чудес. Дерево вновь поднималось из выжженной земли. Птица вырывалась из грязи и взмывала в небо. Увядшие цветы с поблёкшими красками возвращались в руки рыцарей, спешащих к возлюбленным. Крохотные жизни вновь прорастали на величественном полотне судьбы. Время расходилось кругами, открывая бесчисленные пути обратно в прошлое.
И вот всё вновь замерло. В последнее мгновение я услышала, как нежный голос произнес:
Древо:
— Благодарю тебя, что выбрала его.
Королевская столичная лужайка - Весна.
За стенами замка было чистое небо и свежий воздух. Окружающие земли погружались в безмолвие. Сверху доносилась песня жаворонков. Этот день не отличался от вчерашнего, как и бесчисленные другие дни, бесшумно ускользавшие в Лету Филоса. Среди полевых цветов стоял на коленях маленький мальчик. Он с усилием поднимал меч, который был выше его самого.
Мать:
— Перед тобой был целый арсенал. Почему ты выбрал именно меч?
Юный Ксавье:
— Он мне подходит.
Королевская семья Филоса испокон веков чтила традицию воинского мастерства. Во всех тренировках Ксавье проявлял недюжинный талант к фехтованию. Словно эти ловкие, изящные приёмы были от рождения заложены в его сердце. Меньше чем за месяц он превзошёл старших учеников, тренировавшихся целый год.
Мать:
— Говорят, что однажды взяв руки меч, рыцарь должен взять на себя ответственность за защиту Филоса.
Она слегка наклонилась и заглянула в немного растерянные глаза ребёнка. С улыбкой она поправила его волосы, растрёпанные ветром.
Мать:
— Хочешь стать таким человеком?
Он последовал за взглядом матери в сторону галереи, где выстроились сияющие золотые портреты прежних королей Филоса.
Юный Ксавье:
— А я должен?
Он на мгновение задумался, его пальцы сжимали рукоять меча с непривычной для его возраста серьёзностью.
Мать:
— Заранее готовые ответы — это не то, что делает нас людьми. Суть в том, чтобы отправиться в путь за ответами, даже если ты уже знаешь их. Даже я не знаю, кем тебе суждено стать.
Юный Ксавье:
— И где же мне найти этот «ответ»?
Она на мгновение задержала его руку в своей. Затем отпустила и, наклонившись, поправила его воротник, взъерошенный ветром.
Мать:
— Отправляйся на тропы, по которым ты ходил, к людям, которых ты встречал, и в самые глубины своего сердца. Чем дальше ты продвинешься в своём путешествии, тем ближе будешь к ответу.
Мальчик кивнул. Казалось, он что-то понимал.
Юный Ксавье:
— И когда это время придёт, я пойму, зачем мне нужно держать в руках меч?
Мать:
— Да. Однако меч — это всё же оружие. Он может и будет ранить других. Рыцари обнажают меч ради своего короля, а короли — ради своей страны… Но покой в сердце наступит лишь тогда, когда ты будешь сражаться за выбор, сделанный по собственной воле.
Окраины королевской столицы - Лето.
Наставник:
— Экскурсия в ближайшую звёздную систему? Кто придумал эту отговорку?
Исайя:
— Он.
Исайя без тени сомнения ткнул пальцем в сторону Ксавье, который лишь вздохнул.
Ксавье:
— Я.
Иеремия:
— Мы все.
Наставник:
— Я не чувствую ни капли раскаяния ни в одном из вас! К стене — размышлять о своём поведении! Ксавье, подойди ко мне.
Ксавье:
— Да, сэр.
Наставник:
— «Навигатор I» — это твоя идея?
Ксавье:
— Да.
Наставник:
— «Искатели» и тайная база под библиотекой — тоже твоих рук дело.
Ксавье:
— Да.
Наставник сокрушённо провёл рукой по лицу, его плечи безнадёжно поникли.
Наставник:
— Должно быть, я в прошлой жизни совершил ужасные грехи. Иначе как я мог оказаться учителем таких самодовольных глупцов, как вы?!
Исайя:
— Скитальцы уже выгрызли эту планету изнутри! Почему вы делаете вид, что не замечаете этого?
Наставник:
— Твоя очередь ещё не подошла. Закрой рот. Королевство не станет подчиняться никому, даже своему кронпринцу. В тот миг, когда ты повернёшься к ним спиной, королевская семья отречётся от тебя. Ты действительно всё обдумал?
Наставник:
— Я знаю, что я должен делать.
Его голос прозвучал твёрдо и ясно, без тени сомнения. Он стоял прямо, глядя учителю в глаза.
Исайя:
— Хах, кажется, Ксави вообразил себя спасителем. Строить из себя великого — легко, когда родился в роскоши.
Иеремия:
— Это тебя не касается. Ты просто завидуешь, что он кронпринц, а ты — забытый всеми хулиган из побочной ветви… А, понял. Это потому, что ты сегодня проиграл ему?
Исайя:
— Дела королевской семьи не касаются таких, как ты, плебей. У тебя нет права нас судить.
Иеремия:
— Ты...!
Сорен:
— Вы все... Может, хватит спорить? Или я единственный, кто на самом деле хочет отправиться в это плавание?
Рядом их товарищ, улыбаясь, опускал взгляд и заносил в рыцарский дневник уже бесчисленную по счёту ссору «Искателей». Даже когда они только выбирали это название, они едва не подрались, потому что некоторые посчитали его недостаточно звучным. Ксавье смотрел вдаль. Его мысли уплывали в просветы между листьями, где высоко в ветвях пела маленькая птица. Ему казалось, будто река времени, что течёт бесконечно, внезапно остановилась. Щебет птиц, плывущие облака и ветер, тихо шелестящий листвой, — всё замерло. Он обернулся и посмотрел на зелёные поля у подножия дальних гор. Ему почему-то чудилось, будто кто-то звал его по имени. Но под колеблющимся сквозь листву светом лежал лишь одинокий упавший плод.
Иеремия:
— Цыть... А этот парнишка слишком сильно бьёт. А, чуть не забыл. Я не стану рассказывать ей о «Навигаторе». Не волнуйся.
Ксавье:
— То, что происходит между нами, не касается тебя.
Иеремия:
— Ты! А я ещё пытался быть вежливым…
Силверкорд - Осень.
Ксавье:
— Пора идти. Пока я отдыхал в Силверкорде, я слышал, как поют сказания о тебе. Ты всегда переживаешь, что сделала недостаточно, но ты — настоящая королева. И всегда ею будешь.
Филос. Космос - Восток.
Система варпа:
— «Навигатор II» готовится к запуску. Мы направляемся во вселенную, что до сей поры остаётся для нас неизведанной...
Звёзды проносились за иллюминатором, словно искры. В долгом путешествии большинство межзвёздных странников выбирали погрузиться в сон в капсулах. Лишь один не следовал их примеру. Хотя в космической пыли бесчисленное множество раз сверкали молнии, он сидел в одиночестве в кокпите. Его мысли были неразличимы. Когда они пролетали мимо прекрасного α-скопления, он не оглядывался. Когда они проходили мимо звезды, что вот-вот рождалась, он не оглядывался. Когда мимо проплывали мерцающие космические пылинки, он всё так же не оглядывался. Корабль наконец преодолевал долгий, казалось бы, бесконечный туннель подпространства, подобный вечно текущей реке. Он нёс его к неведомой цели.
Но во вселенной, где у времени всё же был предел, он, должно быть, отправился туда, где нахожусь я.
Вольный перевод мифа Xavier: When Tears Scatter | Fallen Crown | Love and Deepspace.
Перечень глав:
Глава 8.
Глава 9.