©
Данное произведение не рекомендуется к прочтению лицам младше 18 лет.
Часть 32. Пулеметчик Серафимыч и трофейные часы.
Василий Серафимович после завершённого рассказа Сергея об удачном исходе на охоте при встрече с секачом-по́дранком долго ещё поднимал эту животрепещущую тему и давал совет за советом по-отечески.
— Для тебя, Сергей, закончилось всё хорошо на этот раз на охоте. А если бы не в твою пользу закончилась эта жуткая схватка с диким кабаном? Вот о чём я веду речь. У тебя должны быть всегда ушки на макушке, а не ворон и галок считать на ветке, когда возвращаешься домой.
— Если бы да кабы, во рту росли грибы. По-твоему, волков бояться - в лес не ходить? Так, по-твоему, получается? - с возмущением ответил Сергей, раздраженный от назойливого поучения.
— Ты не огрызайся, Сергей, а слушай старших, бывалых охотников. На охоте, первое-наперво, ты должен быть осторожным и не расслабляться до конца, пока за твоей спиной дверь калитки не закроется. Ты же не на блины идёшь к любимой тёще, а в лес, где хозяин уже не ты, а разное зверьё, где их дом и пропитание. И может случиться с тобой всё что хошь, и ты не застрахован от неприятностей. Держать нужно ушки на макушке и нос держать по ветру, и тогда с тобой не случится такой беды. Охотники говорят так: «На медведя иду — жена постель стели, на кабана — гроб готовь», как в этих случаях говорят: «Лучше перебдеть, чем недобздеть».
— А в чём разница между медведем и кабаном?
— А разница очень большая: медведь ломает, а кабан убивает.
— А ты что, ходил на медведя?
— В бытность свою, по молодости, я часто охотился в Зубово-Полянских лесах, в которых очень много есть зверья всякого- разного. И на медведя, и на кабана не раз ходил. Вот только на эту, на столь опасную охоту, я ходил не один. Мало ли что может произойти с тобой в лесу, и никто ведь не придёт к тебе на помощь, коль случится с тобой беда.
Собирались на охоту на крупного зверя толпой из сельчан с собаками, чтобы быстрей след взять, и у каждого был свой номер и место. Одни загоняют, другие на своих местах поджидают зверя в засаде. Лучше, конечно, чтобы было вас двое. А вдруг случится осечка у тебя, тогда пиши пропало. Если ты промазал, твой напарник точно подстрелит. Выскочил зверь на тебя, и ты его бьёшь с лёту, не даёшь ему уйти.
У каждого бывалого охотника есть свои приметы и суеверия, которых он никогда не нарушает, чтит и неукоснительно их выполняет. Когда идёшь на охоту, и чтобы она была удачной, жена или детки должны напутствие на дорогу сказать: «Ни пуха, ни пера», а в ответ ты должен сказать: «К чёрту».
— На кулички? Уха-ха-ха.
— За кудыкину гору! Обалдуй… Кхе-хе-хе, — продолжил.
— Как я тебе говорил уже, нужно загодя пойти по малой нужде или испражниться, а не перед тем, как пойти на охоту, не будет удачи.
— А если в нетерпёж и так приспичит, хоть волком вой, что тогда делать?
— Снимать штаны и бегать, кхе-хе-хе, я же тебе битый час трындю, что бывалый охотник загодя это делает… Ну, если приспичит, то тогда вешай ружьё на стену и иди делай свои дела по малой или большой нужде, так как удачной охоты не жди, кхе-хе-хе.
— А ещё, что делать нельзя делать на охоте?
— Если охотник всю дорогу пердит, то охота будет неудачной, кхе-хе-хе.
— Значит, горохового супа есть нельзя перед охотой, иначе затем начнёшь стрелять в лесу своими холостыми патронами, а зверь за версту почует тебя… Уха-ха-ха. И скажет о тебе так: «Не бойтесь, зверьё всяко-разно, это старый пердун Серафимыч вышел поохотиться на нас и который всегда мажет…» Уха-ха-ха.
— Эх-хе-хе, какой же ты балабол несусветный, таких поискать еще надобно… А у нас говорят – «Шкайсь макссь кафта пилет и фкя кяль» (Бог дал два уха и один язык), чтобы человек больше слушал и меньше болтал. Может это ты мажешь, Сергей, даже когда наливаешь в свой стакан, кхе-хе-хе.
— Тут я никогда не промахиваюсь, даже с большого похмелья, уха-ха-ха.
— В ведро? Кхе-хе-хе.
— В большую кашолку! Аха-ха-ха.
Оба посмеялись над удавшейся последней шуткой Сергея.
— А какие есть ещё приметы у охотников? - спросил Сергей сквозь слёзы, подтрунивая…
— Есть, но не про твою честь! Кхе-ха-хе, - продолжил: Ну если по пути встретилась замужняя женщина, пустая телега или охотник без добычи, или перебежал заяц дорогу, то не будет охоты, можно смело возвращаться обратно.
— Это нужно уходить в лес тёмной ночью и огородами, чтоб ни с кем не встретиться на своём пути?
— Так бывалые охотники и поступают, уходят в лес, когда чуть рассвело. Нельзя давать ружьё другому охотнику или делится патронами, будет неудачная охота. В большие христианские праздники нельзя охотиться – это Пасха, Рождество, Крещение. А вот встретить на пути полную повозку или чужую собаку — к удачной охоте. На ноги нужно одевать обувь разного цвета, чтобы дичи повстречалось много.
— Ты что, клоун на манеж в цирк собрался? Ухе-хе-хе.
— Ага! Зверей смешить, кхе-хе-хе.
— Звери, увидев тебя в таком обличии, со смеху помрут, и не надо стрелять голыми руками, живым будешь брать. Ухе-хе-хе.
— От тебя, шута горохового в твоей шапке дикобраза, быстрей со смеху помрут, чем от моей обувки. У тебя голова сверху видна за версту, а мои ноги снизу, в траве, их не видно. Кхе-хе-хе.
— Если же мы с тобой в таких нарядах выйдем в чисто поле, зверьё всё будет наше… Аха-ха-ха.
— А как же, так и будет, цирк уехал, а клоуны остались.
Смеялись оба, как в цирке над клоунами.
Василий Серафимович продолжил:
— У каждого охотника есть свои приметы и суеверия. Когда охотник первый раз берёт в руки ружьё, то опытный охотник никогда не стреляет из него сразу. У опытного охотника есть свой ритуал: он несёт своё ружьё к бабке-колдунье, чтобы заговорить ружьё на удачную охоту, и чтобы он никогда не промахивался, а охотничий трофей всегда был крупным, и домой возвращался всегда с добычей.
Заговор на удачную охоту: нужно прочесть три раза:
"Ветер, пулю точно в цель направляй.
Вода, от чужих глаз меня скрывай в угодьях охотничьих.
Земля, что о четырёх ногах из зверья дикого носишь, в засаду да в силки загоняй".
— Сам много валил крупного зверя?
— Хвастаться не буду, есть трофеи, которые украшают мою избу. И голова кабана-секача, косули, шкура медведя, рога лося.
— Прямо зоопарк мёртвых животных.
— Если о каждом своём трофее буду рассказывать, как и при каких обстоятельствах их подстрелил, уйма времени уйдёт и будет малёк скучновато. Но самая интересная история, которая приключилась со мной, где я подстрелил дюжину кабанчиков, была не на охоте, а чисто случайно.
— Это как?
— Сейчас покак, будет так! Всё равно не поверишь моей охотничьей байке! Но тогда удачно кабанчиков подстрелил, - Василий Серафимович сказал загадочно и таинственно, с хитрым прищуром на лице.
— Ты меня заинтриговал, Серафимыч… Ну, если не соврёшь? Поверю тебе! Честное пионерское! Уха-ха-ха!
— Верю каждому зверю, а тебе, ежу, погожу. Ты же сомневаешься, хитрец. Но любопытство пересиливает тебя, вижу по тебе, даже глаза заблестели от любопытства… Кхе-хе-хе.
— Есть такое дело, не скрою, любопытен с детства. А кто из нас не любопытен, пусть бросит в меня камень… Уха-ха-ха!
— Так и быть, уговорил меня, удовлетворю твоё любопытство.
— Сделай такую милость, Серафимыч!
— Ну, тогда милости прошу к нашему шалашу… Кхе-хе-хе.
— Только если твой плешивый шалаш не прохудился от старости лет… Уха-ха-ха!
— Я ещё при памяти на старости лет, не тебе чета!
— Тогда я тебя внимательно слушаю.
— Дело было так!
— Хорошо начал, не останавливайся.
— Ты меня не перебивай, Серёга, а то осерчаю, как тебе дам деревянной ложкой по твоему болтливому языку… Кхе-хе-хе.
— Всё, молчу! Рот мой на крючок!
— Лучше на замок, а ключ выкини в колодец. Кхе-хе-хе.
Сергей закрыл рот ладонью правой рукой и еле слышно ответил: - Угу! - И дал отмашку левой рукой.
Василия Серафимовича не надо было долго уговаривать, и он начал свой правдоподобный рассказ:
— В начале войны 1915 года я кочегарил на паровозе вместе с опытным машинистом Савельевым Сан Санычем. Наш паровоз шёл с эшелоном с солдатами с провизией на фронт. А спереди паровоза в цепке был специальный открытый железнодорожный вагон, где стояла полевая лёгкая пушка 105 мм, Шнедера 1913 года выпуска. А перед пушкой на специальном поддоне стоял пулемёт «Максим». А вдоль бортов железнодорожного вагона были положены мешки с песком для защиты солдат от пуль и осколков. Такое вооружение обеспечивало безопасность паровоза, и переднего вагона на случай нападения противника на состав.
— Извините, Василий Серафимович, что я вас перебиваю, так сказать, не серчайте на меня шибко. Но у нас тоже на санитарном эшелоне такое было, когда я служил при царе Горохе.
Василий Серафимович посмотрел с укором на Сергея и несколько раз покачал головой из стороны в сторону в знак неодобрения: — Эх-эх-эх, пакярьфтома кяль (язык без костей) – и продолжил:
— Мы не первый раз водили паровоз с воинскими эшелонами на фронт. Охрана из солдат, которые были при пушке и пулемёте, была одна и та же, и командовал ими штабс-капитан Сергей Геннадьевич Кузовкин. Между прочим, твой тёзка. Я же хорошо знал всю охрану, и меня они хорошо знали, так как часто встречались в вагоне, где готовили пищу для личного состава. Так сказать, ели из одного котелка.
— Лучше бы ты познакомился с поваром, и подкидывал бы ему уголёк в полевую кухню, а он тебе накладывал бы кусочек пожирней.
— А откуда повар брал уголёк? У меня же и брал, и дрова, и уголь для приготовления пищи. Я же ел не пустую армейскую кашу с машинистом Сан Санычем, а с добротными кусками мяса. Так, что мы ели с ним от пуза.
— Значит, все голодали на фронте, так сказать, доедали последний хрен без масла. А Василий Батькович со своим машинистом Савельевым харю отъедали.
— Кинь бы траксоц параль, тонь бы кашт афи молель( чья бы корова мычала, а твоя бы молчала)! Сам жалил спирт, и закусывал тушёнкой, объедал раненых, мать ж твою.
— Ладно тебе, Серафимыч, не серчай. Я же так, к слову, чтобы разговор поддержать.
— Ты свои штаны поддержи, а то спадают без ремня.
— Ты же забыл, они же у меня на подтяжках.
— Так у штабс-капитана Сергея Геннадьевича Кузовкина тоже были подтяжки… кхе-хе-хе. Во время остановки эшелона для отдыха я иногда, от нечего делать, забирался наверх головного эшелона, где стояла пушка и пулемёт. Я был любопытный и спрашивал у солдатиков, как стреляет пушка и пулемёт «Максим». Солдатушки браво- ребятушки охотно и подробно рассказывали и показывали, как заряжается и стреляет пушка, какие есть снаряды, и как стреляет пулемёт «Максим», который я освоил быстро и знал, как свои пять пальцев.
— Пулемёт «Максим» и паровоз у нас почти одной системы. Воду наливают в бак кожуха пулемёта для того, чтобы ствол не перегревался. Если этого не сделать, ствол пулемёта перегреется и будет плеваться пулями на вытянутую руку. А в бак паровоза пока воду не нальёшь, он не поедет – чух-чух-чух.
— Значит, ты, Серафимыч, хорошо знал материальную часть пушки и пулемёта. Это уже меня радует… Ты, так, между делом, наверное, получил воинскую специальность – артиллерист-пулемётчик. Да тебе цены нет, Старичелла. Если бы весь личный состав перебили, ты встал бы за пушку, а затем за пулемёт, и отразил бы всю атаку неприятеля, немчуру.
— Почти так и произошло, Сергей! Ты же читаешь мои мысли, – кхе-хе-хе. Вот когда очередной раз эшелон наш остановился на полустаночке в белорусских лесах, чтобы налить воду в котёл паровоза и проверить техническое состояние подвижного состава, ну все солдатики повыскакивали гурьбой из вагонов: кто по нужде, а кто просто ноги размять. Так сделали и солдатики охраны с головного эшелона. Я налил в бак паровоза воду и начал проверять целостность подвижного состава. Иду, постукиваю специальным молоточком по колёсам, чтобы убедиться в целостности и нет ли трещины в металлических колёсах.
— Эхе-хе-хе… А ты говоришь, что ни на кого не стучишь!? Старый ты наш пианист… Уха-ха-ха.
— Я стукачок, а ты дурачок! – резко урезонил болтуна.
— Сам ты дурилка склеротическая… – весело тот ответил той же монетой.
Василий Серафимович решил пойти дальше и напомнить Ивану, не помнившему, кто из них больше всего хворает на голову:
— Ты же из дурдома намедни вышел со справкой, что лежал в палате № 6.
— Мне, сволочи, справку не дают – дурней нас что ли, говорят, – уха-ха-ха. Ты меня спросил, как в том анекдоте:
— Ты уже вышел из дурдома?
— Да. Но какой ценой! Пришлось отречься от царского престола.
Серафимыч через смех и слёзы спросил:
— А ты… Сергей, узнал в своём дурдоме, что такое шизофрения?
— А ты знаешь, чем отличается параноик от шизофреника? – уклонился от прямого ответа, но сам умудрился задать каверзный вопрос Василию Серафимовичу.
— Откуда же мне знать, коли я там не лежал в обществе сливок и других вельмож, тебе ж виднее, – кхе-хе-хе, – тоже красиво тот уклонился от провокационного ответа и даже напомнил, кто из них двоих должен больше всех знать о психическом расстройстве человека.
Сергей понял, что с Серафимычем в такие игры играть бесполезно, и доходчиво объяснил:
— Шизофреник думает, что дважды два равно пяти, и спокоен. Параноик уверен, что дважды два равно четырём, но нервничает!
— А к какому сословию ты из них принадлежишь, Сергей? Кхе-хе-хе.
— Я уже не помню… но скоро ты сам узнаешь об этом, Серафимыч. Тебе же недолго осталось… Там же и спросишь у моего лечащего врача Петра Борисовича Ганнушкина и Аронсона Александра Михайловича мой диагноз. От меня передай им большой привет с кисточкой.
— Точно, с кем поведёшься, от того и наберёшься. Кхе-хе-хе.
Сергей вдруг встрепенулся, воспрял духом и со свойственной ему манерой, с хитрым прищуром на правый глаз, с лукавой улыбкой на лице сказал: «Когда ты, Серафимыч, будешь в палате № 6, где встретишь моего старого друга, кучерявого клёна, то передай от меня земной поклон. Пожми ему обе руки и обними его по-братски крепко-крепко… и расцелуй его по русскому обычаю», – затем он замолк и с грустинкой в голосе промолвил:
— Теперь же этого бродягу не вырвешь со двора каземата. Врос, зараза, в землю своими корнями, где теперь стены стали его вторым домом.
— А как я его узнаю?
— Очень просто, по этим строкам:
Клён ты мой опавший, клён заледенелый,
Что стоишь, нагнувшись, под метелью белой?
Или что увидел? Или что услышал?
Словно за деревню погулять ты вышел
И, как пьяный сторож, выйдя на дорогу,
Утонул в сугробе, приморозил ногу.
Ах, и сам я нынче чтой-то стал нестойкий,
Не дойду до дома с дружеской попойки.
Там вон встретил вербу, там сосну приметил,
Распевал им песни под метель о лете.
Сам себе казался я таким же клёном,
Только не опавшим, а вовсю зеленым.
И, утратив скромность, одуревши в доску,
Как жену чужую, обнимал березку.
— Эх, как же ты ловко обрисовал своего кучерявого друга в таких мелких деталях, как художник нарисовал на холсте свою любимую девушку, приукрасив её со всех сторон. Так что не переживай, Серёжа! Найду твоего собутыльника… не промахнусь, когда приду навестить тебя, орла молодого, в темнице сырой… кхе-хе-хе, – затем с подковыркой напомнил:
— На чём я остановился? Подскажи, Наполеон!
— На том, как ты подкачивал спущенное колесо на паровозе.
— Подкачай свои мозги!
— Мозги мои накачены, как бицепс у знаменитого борца Поддубного, – уха-ха-ха.
— Тогда свой язык укороти, лезешь под руку на самом интересном месте, где будет вся суть.
— Рассказывай, Серафимыч! Особо не нервничай, скоро тебя подлечат… уха-ха-ха.
— Нервничать — это твоя забота, здесь я тебе не помощник, не сваливай с больной головы на здоровую. Так что шибко не умничай, зубы в твоём возрасте уже не растут!…
— Ого! Предупреждён — значит вооружён.
Василий Серафимович, ухмыльнувшись, продолжил:
— Ну, так вот, когда я подходил к головному вагону, то вдруг увидел, как из леса вышла большая семья диких кабанов, примерно так с дюжину с большим хвостиком, наверное, будет. Не было особо времени их считать поголовно. Дикие кабаны вышли с той стороны, где не было видно солдатиков, так как вагоны открывались на другую сторону леса. А лес же вовсю горел и полыхал отменно, и дым так хорошо застилал деревья, что мой паровоз с эшелоном накрывал, как густой туман.
Огонь гнал зверя, и дикие кабаны потеряли страх и нюх. Самое главное для диких кабанов — это было спастись от огня, и вот они пошли напропалую, на свой страх и риск. Когда я увидел такую живую дикую команду, у меня сработал инстинкт заядлого охотника. Ну, думаю, и на ловца зверь бежит. Но ружья у меня с собой не было, к моему сожалению. И тут я вспомнил про пулемёт, стоящий на головном вагоне и который как раз был направлен в их сторону. Не долго думая, взбираюсь я на верх открытого вагона и сразу к этому пулемёту.
На этом месте Василий Серафимович очень сильно заволновался, аж в пот его сильно пробило, выходило его вчерашнее похмелье. Смахнул рукой испарину со лба и продолжил:
— Пулемёт был уже заряжен, и мне только осталось снять его с предохранителя и нажать на спусковой рычаг пулемёта. И вот я аккуратно прицеливаюсь на стаю диких кабанов, которые, ничего не подозревая, шли гурьбой, похрюкивая, затем я нажал на спусковой рычаг пулемёта, где он так бешено застрочил: тра-та-та-та…
Здесь Василий Серафимович так вошёл в роль пулемётчика, что был похож на картину, написанную угольным карандашом «Красноармеец на тачанке с пулемётом «Максим». И так правдоподобно это делал, что глаз было не оторвать. Великий драматург Станиславский в эту минуту сказал бы «Верю!» Ему бы надеть на голову будёновку и большие усы под нос, был бы вылитым Будённым.
Он вытянул согнутые руки в локтях с сжатыми пальцами рук в кулаки, как будто в его руках находятся две ручки пулемёта. При этом он левый глаз закрыл для хорошего прицеливания и направил воображаемый пулемёт в сторону Сергея, который сидел напротив его. Сергею приходилось то и дело уклонятся в разные стороны, как боксёру на ринге, чтобы его не задели воображаемые пули, летящие в его сторону. Со стороны это выглядело очень комично.
Оказывается, Василий Серафимович не только хорошо владел своим боевым оружием, как «БСЛ» (большая совковая лопата), но и заправски владел пулемётом «Максим». Он всё строчил из пулемёта и тряс своими руками, как ошпаренный, со словами: — Врёшь! Не уйдёшь, вражина, твою мать… Когда он перестал стрелять, то выдохнул с чувством выполненного долга.
— Футы-нуты, лапти гнуты, когда ты строчил из своего воображаемого пулемёта по диким кабанам, у меня сложилось такое ощущение, что я нахожусь рядом с тобой и только успеваю тебе патроны подносить, — уха-ха-ха. — У меня родились такие строки:
Строчит пулемётчик, удача грядёт!
Свиное жаркое Серафимычу в руки идёт!
Никто из кабанчиков живым не уйдёт…
— Добре! Подмазал, так подмазал… — Искренне похвалил за находчивость Сергея.
— Как говорят в этом случае: «Не подмажешь — не поедешь!» Я же по доброте своей душевной в твой фантастический, душераздирающий рассказ свои краски добавил в виде этого трёхстишия, чтобы скучно не было. А то как-то скучновато было тебя слушать, аж зевать начал. - Сергей демонстративно зевнул.
Василий Серафимович подумал про себя: эх, какая же ты шельма, только что говорил, что ленту с патронами поддерживал, для хорошей кучности… Ух… какой же ты перевёртыш… Ну да ладно с ним, пусть себе брешет. Собака лает — караван идёт. Потом продолжил:
— Кабаны же как рванули в рассыпную с дикими визгами, как будто каждого резали со всех сторон… Мало кто остался цел из них, остальные же остались лежать, как подкошенные. Другие же смылись под дымовым занавесом. Когда пороховой дым рассеялся, я увидел, что все солдатики, которые были рядом со мной, лежали на земле, когда услышали мою стрельбу из пулемёта. Все они подумали, что на эшелон напала немчура, и как один по команде залегли, кто где стоял. Даже те, кто в кустах сидел по нужде. Кхе-хе-хе.
— Уха-ха-ха… Тебе пехота не набила морду?
— Руки коротки у них! Вижу, ко мне бежит его благородие штабс-капитан Сергей Геннадьевич Кузовкин и орёт благим матом: мать ж твою… что ты делаешь… Но когда он разобрался в чём тут суть да дело… Он же меня похвалил, так как я подстрелил семь кабанчиков. Затем из кабанчиков щи наварили, котлеты накрутили, шашлык-башлык… Кхе-хе-хе.
— Цифра семь — счастливое число. Так что поздравляю тебя, Серафимыч, с боевым крещением!
— Ну, как тебе моя байка охотника!?
— Я даже в замешательстве, верить тебе или не верить. Ну, как же ты реалистически всё рассказал… Я, взвесив за и против, не в силах поверить услышанному. Так что извини, Серафимыч! — При этом он снисходительно улыбнулся.
— Сергей! Вот те истинный крест, как на духу, — сказал, при этом осенил себя летучим крестом несколько раз.
— Эх ты! Да разве такое можно, врёшь, да ещё крестишься, Серафимыч. Бога нашего не гневи!
— Да провалится мне на этом месте! И чтобы ты не сомневался, Сергей, есть у меня на этот счёт веские доказательства. — Василий Серафимович сбегал к себе, где находились его топчаны с тумбочкой. Открыл дверцу тумбочки, достал оттуда ручные часы «Breguet» с цепочкой и снова прибежал к столу и показал их Сергею. — Вот эти ручные серебряные швейцарские часы «Брикет» с музыкой, ими меня наградил его благородие штабс-капитан Кузовкин Сергей Геннадьевич.
— Купил поди на рынке? А где гравировка с благодарностью на крышке часов? «За доблесть и храбрость при отражении кабаньей стаи…» — Уха-ха-ха
— В лесу под ёлкой не было гравёрной мастерской.
— Ладно, верю каждому зверю, а тебе, ежу, погожу! — Уха-ха-ха. Хотя сколько раз я ездил на поезде и видел из окна, как из леса выходил то лось, то косуля, или дикий кабан. И было у меня такое желание шмальнуть по ним из ружья. Говоришь, у тебя часы с музыкой, заводи свою шарманку!
Василий Серафимович завёл часы, затем открыл крышку часов, и из неё полилась музыка на мотив песни «Боже, Царя храни!» Они вместе, не сговариваясь, одновременно начали в два голоса петь:
— Боже, Царя храни!
Сильный, державный,
Царствуй на славу, на славу нам!
Царствуй на страх врагам,
Царь православный!
Боже, Царя храни!
Когда они закончили петь, Василий Серафимович посмотрел на Сергея с тревожным выражением лица и полушепотом предупредил:
— Нас же к стенке с тобой поставят, как контру недобитую… Кхе-хе-хе.
— А кто ж об этом узнает? Мы же с тобой ещё не дураки, чтобы стучать друг на дружку.
— Ага! У нас с тобой нет же справок с твоего московского пансионата… Кхе-хе-хе.
— Какая же приставучая холера… уха-ха-ха — в рот тебе кочерыжку… уха-ха-ха. Да по поводу твоей удачной охоты чернокожий, есть для тебя смешное двустишие: - Серафимыч нашёл пулемёт, больше в деревне никто не живёт!
Пошёл гомерический смех.
Продолжение следует.