Знаете, я вообще-то не из тех матерей-наседок, которые ребёнку дышать не дают. Но с едой у нас с Аленкой (ей десять, это тот возраст, когда они уже вроде бы всё понимают, но притворяются, что нет) был четкий и, я считала, справедливый уговор. Всё из-за её здоровья – диатез, который вылезает на всё сладкое, и газировка, от которой у неё живот болит. Мы с ней всё обсудили, я ей даже картинки в интернете показывала, что бывает с зубами от сладостей. В общем, сошлись на том, что в субботу она может выбрать ОДНУ вещь. Один раз. Или мороженое, или шоколадку, или пачку мармелада. Всё. В будни – фрукты, печенье обычное. Вроде бы система работала.
Первые звоночки
А потом пошли странности. Сначала мелкие, на которые можно было закрыть глаза. Типа, фантик от шоколадки в кармане новой куртки. Я спросила – сказала, подруга Катя угостила по дороге из школы. Ну, угостила и угостила. Потом, недели через две, я перестилала постель и нашла под одеялом, прямо под простынёй, заветренную половинку печенья. Не того, что обычно домой покупаю я. Я уже насторожилась.
– Аленка, это что?
– Я… забыла, – покраснела она. – С вечера осталось.
– С какого вечера? "Орео" я не покупала полгода.
Она промолчала, сделала вид, что решает задачу.
Потом был случай с рюкзаком. Я собиралась его постирать, вытряхивала всё из отделений, и оттуда посыпались какие-то оранжевые крошки и пахло чем-то резко-сырным. Чипсы. Однозначно. Я её в комнату позвала, показываю эти крошки на ладони.
– Это что?
– Не знаю, – уставилась в пол.
– Рюкзак сам поел чипсы?
Молчит, губу оттопырила.
А кульминацией стал вчерашний вечер. Я зашла к ней в комнату попросить ножницы, а она сидела за столом, смотрела в учебник, но как-то слишком напряжённо. И когда я вошла, она вздрогнула и быстро прикрыла рукой тетрадь. У меня шестое чувство включилось. Подошла, отодвинула её руку. Под тетрадью лежала пятисотрублевая купюра. Аккуратно сложенная в маленький аккуратный квадратик. Деньги я ей на этой неделе не давала. Муж, Ваня, на мой вопрос только бровью повёл: "Нет, а что?"
Я эту бумажку в руках держала. Потому что это была уже не просто ложь про "подругу Катю". У ребенка откуда-то появляются деньги и сладости. Не воровать ли она начала? От этой мысли у меня все похолодело внутри.
Раскол
На выходных мы с дочкой собирались в парикмахерскую. Каждую субботу после школы она приходила к свекрови в гости. Мы договорились, что я заберу Аленку от неё в пять, чтобы успеть на детский спектакль. Но мои планы неожиданно сорвались, и я решила зайти на час раньше.
Я нажала на звонок.
Мне открыла Аленка. Увидев меня, она не просто удивилась – она остолбенела. Её лицо застыло в маске чистого, животного ужаса. Щёки были перемазаны чем-то шоколадным.
– Мама! – выдохнула она, пытаясь закрыть дверь, будто я была злой колдуньей с порога. – Ты… ты почему так рано?
Я вошла, не говоря ни слова, и прошла на кухню. Картина была как из моих самых дурных предчувствий. На столе, прямо на учебнике по природоведению, лежала огромная пачка чипсов, банка газировки и развернутая плитка молочного шоколада. Свекровь сидела напротив, с безмятежным видом попивая чай.
У меня внутри всё перевернулось. Я не кричала. Я смотрела на дочь.
– Аленка. Наш уговор. Одна сладость. В субботу. Это что? – я показала пальцем на это пиршество.
Дочь опустила глаза, губы её задрожали. Но свекровь тут же вступилась, её голос прозвучал сладко и ядовито:
– Ой, Маринка, не делай из мухи слона! Какая одна? Ребёнка нужно баловать! Я дала ей денег на кино, а уж она сама решила, что ей купить.
Я перевела взгляд с чипсов на её самодовольное лицо, потом на Аленку, которая уже понимала, что попала, но боялась выдать бабушку.
– Валентина Николаевна, – сказала я, и каждая буква давалась мне с усилием. – Вы с ней вдвоём эту дрянь будете есть? А когда ночью у неё живот заболит, и она будет плакать от боли, вы к ней придёте? Меня-то она уже боится, я же "злая".
– Пустяки! – свекровь махнула рукой, как будто сгоняла надоедливую мошку. – Всё переварится! Я своему Ванечке (моему мужу) всегда давала, и ничего – здоровый, как бык, вырос. Не надо тут над ребёнком издеваться!
В этот момент я увидела не просто конфликт. Я увидела систему. Я – строгий надзиратель, устанавливающий глупые правила. А она – добрая фея, спускающаяся с небес с мешком запретных сладостей.
Объяснение, которое ничего не объяснило
Я продержалась до вечера следующего дня. Сидела, копила в себе это варево из злости, обиды и полного бессилия. Муж, видя моё состояние, пробормотал что-то вроде "Да ладно, успокойся, мама же просто любит её", чем только подлил масла в огонь. В итоге я набрала номер свекрови. Трубку взяли быстро.
– Алло, Мариночка? – её голос был таким же сладким, как вчерашний шоколад.
– Валентина Николаевна, здравствуйте, – начала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Нам нужно поговорить. По поводу вчерашнего.
– А что такого-то вчера было? – искреннее удивление в её тоне. – Внучку порадовала.
Я глубоко вдохнула.
– Мама, дело не в самой конфете или чипсах. Хотя, напомню, у Аленки на это диатез вылезает и проблемы с желудком. Дело в том, что вы делаете это тайком. Вы ставите меня в дурацкое положение. Алена перестаёт понимать, кого слушать, и начинает мне врать. Из-за вас.
На той стороне повисла пауза. Послышался звон ложечки о чашку – она помешивала чай.
– Ой, Марин, не драматизируй ты, – наконец произнесла она, и в её голосе я услышала не понимание, а лёгкое раздражение. – Все дети врут. Это возраст такой. А бабушка должна баловать, это её святое право. Я не могу прийти к внучке с пустыми руками. Ты её в жестких условиях держишь, а я просто даю ей немного… свободы выбора.
"Свободы выбора". Эти слова повисли в воздухе. Для неё свобода – это возможность купить на тайные деньги пачку отравы. Для меня – это чтобы ребёнок не мучился ночами.
– Это не свобода, мама, – тихо сказала я. – Это подрыв авторитета. И ухудшение её здоровья. Вы же видите, что у неё потом щёки горят!
– Пустяки! – снова это слово, от которого сводило скулы. – Перерастёт.
И тут до меня окончательно дошло. Для неё мои аргументы – это просто капризы, блажь слишком строгой матери. Она не видит причинно-следственной связи между её "любовью" и моими бессонными ночами у кровати дочки. Её реальность – это сиюминутная радость ребёнка. Моя – долгосрочное здоровье и понятные правила, которые, как мне казалось, должны быть едины для всех.
– Хорошо, Валентина Николаевна, – сказала я, чувствуя, как опускаются руки. – Давайте так. Вы хотите её порадовать? Купите ей хорошую книжку. Или краски. Или сводите в зоопарк. Я только за. Но еду, особенно эту, – давайте согласовывать со мной.
– Книжки… – она фыркнула. – Ладно, Мариночка, не кипятись. Успокойся. Всё будет хорошо.
Она положила трубку. А я поняла, что мы не пришли ни к какому согласию. Этот разговор был как попытка объяснить коту теорию относительности. Он вроде слушает, мурлычет, а потом всё равно пойдёт ловить мышей, потому что это его природа. Природа моей свекрови – баловать внучку, не думая о последствиях.
Послевкусие
Теперь наши субботы превратились в тихую пытку. Я ловлю себя на том, что прислушиваюсь к телефону, жду, что он зазвонит и я услышу испуганный голос: "Мама, забери меня, у меня живот болит". И я ненавижу себя за эту мысль. Потому что это означало бы, что я оказалась права, но какой ценой?
Когда я забираю дочь вечером, первое, что я делаю – незаметно изучаю её лицо. Нет ли новых прыщиков, не красные ли щёки. Потом, дома, я будто невзначай заглядываю в её рюкзак. И каждый раз, когда нахожу там новый, хрустящий фантик или блестящую обёртку от шоколада, меня накрывает волна странного чувства. Это не просто злость. Это горькое, приторное чувство собственного бессилия и стыда. Стыда за то, что я превратилась в надзирателя, в контролёра, который обыскивает вещи собственного ребёнка.