Появился страх, с которым я не встречался ещё здесь.
Главы из книги.
Любое сходство между персонажами и реальными людьми – это чудо!
18+
За десять суток в карантине у нас брали кровь, выводили на флюорографию, был разговор с психологом и начальником по режиму, откатывали пальцы и фотографировали. После была комиссия из трёх офицеров, один из которых была женщина-психолог.
— Блатной? — с лёту был задан мне первый вопрос на комиссии.
— Руки за спиной держи. Ответ не услышал? — продолжал младший по званию офицер.
— Нет, — ответил я, убрав руки за спину.
— Будешь нормально сидеть или тебя к чертям отправить? — продолжал молодой.
— Буду нормально сидеть.
Девушка писала, старший по званию рассматривал мою папку с документами. Я назвал им свои данные, где прописан и живу, о семье, работе, и через пару минут меня вернули в камеру. Каждый выход из камеры у сокамерников вызывал интерес. Куда водили, зачем, что спрашивали, что ответил? Это новый повод к разговору по делу и опыт.
Меня забирали из карантина, открыв дверь и сказав: «С вещами на выход». Быстро собрав свои скромные пожитки, наспех попрощавшись, я вышел в коридор. Посуду, постель с матрасом и подушкой я оставил в камере. Так делали и до меня другие арестанты. Мы поднимались на четвертый этаж, длинные коридоры, уже знакомый мне запах. Всё внутри сжималось от нового и неожиданного. Что за камера, люди, количество человек. Множество вопросов тогда посетили меня.
— Сейчас всё увижу, узнаю, — успокаивал себя.
Голова болела, я весь горел. Болезнь навалилась на меня, не давая собраться с силами. Я едва волочил ноги.
— Господи, прошу тебя, не сейчас, мне нельзя болеть, — только это я мог просить.
Узкий коридор с камерами с одной стороны. На этажах постовые, внимательно приглядываются ко мне, для них я новый человек. Лицо у меня небрито двадцать дней, щетина растёт ровно, много седины. В отражении оконного стекла я впервые увидел себя за это время. В карантине зеркала нет, да и желание рассматривать себя не пришло в голову ни одного раза.
— 134...
Я шагнул в камеру, понимая, что двери здесь тоже открываются только с одной стороны.
Страх, первый страх от неизвестности, когда за тобой закрывается дверь. Это становится главным, доминирующим чувством. Второе — это лица, которые тебя встречают в камере.
Меня встретили разные выражения глаз. После двойника в ИВС и четверника в карантине, эта камера меня удивила. Метров двадцать, два окна, бетонный пол. Нары стояли вплотную друг к другу и вокруг стен. На двенадцать мест пятнадцать человек. Стола для еды нет, есть длинная металлическая тумба, на которой стоял большой, древний телевизор, множество посуды, какая-то еда в пакетах, пластиковые контейнеры с остатками баланды. Небольшая самодельная лавка на три человека была привязана вплотную к нарам, стоявшим по центру камеры. Над дверью висел полуразобранный вентилятор, направленный в отверстие вентиляции для вытяжки сигаретного дыма. Раковина, отлитая из бетона, за ней туалет без унитаза с дверью в полчеловека из куска фанеры. Над потолком на веревках висело большое количество постиранных вещей. За окнами пакеты с едой, сушится обувь. На стене между окон под потолком аккуратно наклеены иконы разных размеров. Одна лампочка. Некоторые ребята спали, другие сверлили меня взглядом.
— Андрей, я из Луганска, — протянул мне руку, молодой парень с прыщавым лицом.
— Тебе надо со смотрящим сейчас поговорить, — и показал в сторону угловых нар.
На нижнем месте сидел с сигаретой парень лет двадцати пяти. Он, не поднимаясь, предложил мне движением руки присесть напротив него.
— Виталик, — не подавая мне руки, представился он.
— Виктор, — ответил я, точно как зеркало «отражая» его поведение.
Виталий был худощав, неухожен, с давно небритым лицом из-за недавней операции на нижней челюсти. Три огромных шрама с красными контурами уродовали его молодое лицо. Разговаривал громко, всем видом работая на сокамерников, речь его была скудна, и в каждой фразе звучал мат. Ни физической, ни внутренней силы у него не было, простой парень, погрязший в не своей игре и позёрстве. Я ему очень кратко рассказал о себе, статье, по которой меня закрыли, он мне про быт и правила в камере.
— У нас есть смотрящий по этажу, тебе надо с ним поговорить, — как-то совсем смягчившись, с каким-то неудобством, ёрзая, произнёс Виталий.
— Спать будешь здесь до завтра, завтра всё решим. Статья у тебя нормальная, место будет. Спи одетым, ночью холодно, окна будут открыты, у нас транзитная хата, работает «тюремная почта» . Грызут клопы, их здесь много, заправляй штаны в носки, первое время поможет.
За дверью прозвучала команда «отбой» и в неё громко ударили несколько раз.
— Так, кто там сегодня на шарах , — громко спросил у сокамерников смотряга.
С верхней нары, совсем заспанный, с испуганным лицом, начал спускаться арестант.
— Слышь, черт драный, шевели булками, — заорал Виталий, не обращая внимания на то, что в камере спят, показывая свой статус голосом.
— Бомжара Сашка, тридцать лет, дом у него есть, он бухал и спал на трубах отопления. Заехал грязный, вонючий, ногти не стриг, наверное, целый год. Делаем из него человека, — сказал Виталий, мешая слова с отборным матом и, подойдя к Сашке, ударил его в живот и плечо.
Хата оживилась, кто-то начал вытаскивать сплетённые веревки, другие как волшебники неизвестно откуда достали несколько телефонов. Уже известный мне Андрей мастерил на кирпиче плитку из разобранного кипятильника, поставив на неё железную миску. Через несколько минут в хате запахло свежеобжаренным луком, готовилась зажарка. Кто-то умывался, другие продолжали спать.
Тюрьма оживала. В открытые окна, с криками номеров камер, потянулись ручейки жизни в виде верёвок. Из стены, с одной стороны, вынимались камни, умело подмазанные на день смесью пыли и зубной пасты — это кабуры. В другой стороне со стены снято полотенце, за которым появилась огромная дыра с просветом в другую камеру. Здесь каждый знал своё место. Двое на верхних шконках, одевшись потеплее, таскали веревки, другие сортировали и передавали в отверстия в разные стороны. Сашка стоял на шарах и прислушивался к движению по коридору. Молодой татарин с маленьким телефоном держал связь с другими дорожниками, регулируя движение грузов. Я был потрясён слаженной работой этого тюремного муравейника.
Виталий сидел на своей наре и с кем-то эмоционально разговаривал по телефону.
— Виктор, иди, с тобой хочет говорить смотрящий по этажу. Говори у окна, связь здесь лучше и не видно с «брони» . Общаемся мы с Мухой, только по интернету, он смотрящий за этажом, — обратился ко мне Виталий, передавая мне смартфон.
— Здарово, Виктор, — услышал я жёсткий голос в телефоне.
— Здравствуйте, — уверенно ответил я.
— Слышишь, ты там чё, людей кинул на землю, взятки берёшь, наживаешься по беспределу, думаешь, тебя партия здесь спасёт, здесь мы закон и правила, — единственное, что я понял из нескольких предложений монолога с матом и блатной феней, наезжавшего на меня Мухи.
— Откуда информация о моём деле, да ещё и корявая такая. Её знают только опера! — успел вставить фразу я.
Муха завизжал в телефон, что это предъява, и он поставлен уважаемыми людьми, потому что порядочный арестант и за ним боков нет, что общение с мусорами для него западло.
— Ты станешь на шары, будешь ухо греть, пока тебе не разрешат отойти от брони. После мы решим, что с тобой делать, на дорогу поставим или на полы, — уже орал он в трубку.
— Я здесь шуршать не буду, не тебе мне место определять, — отрезал я.
— Как твоё имя? Ты не представился, — резко прервав монолог, спросил я.
— Мухой прозвали, тебе чё, не объяснили ещё? — явно замешкавшись, ответил мне.
— Я интересуюсь именем, которое тебе дали родители от рождения, человеческим, — проявив напор, продолжил я.
— Ты завязывай сюда вносить свои правила, в забор залетишь головой. Я сейчас зайду к вам в хату, и ты по стенам будешь бегать. Ты думаешь, спрячешься от меня, на этапе тебя найдут и определят, — почти в крике говорил Муха.
Я понимал, что он не хочет и не будет меня слушать. Ему надо было проговорить весь набор фраз, которые он приобрёл и выучил за время нахождения в тюрьме. Но и мне надо было тоже говорить. Я выжидал хоть какой-то паузы с остатком терпения, не желая слушать маты и гадости, которые Муха пытался намазывать на меня.
— Мне надо к тебе как-то обращаться, это норма в общении. С мухами у меня неприятные ассоциации, места не те они выбирают в чистом мире, пользы от них тоже нет, да и соседская собака лет десять назад досаждала своим лаем всему подъезду пока не сдохла, глисты изнутри её сожрали, её Мухой звали. Лучше по имени людей называть, так правильно, — спокойным голосом говорил я.
Муха завизжал, ни одного слова я уже не мог понять. Я выключил телефон, не желая больше с ним говорить, и отдал его Виталию.
Буря недобрых эмоций, злости, негодования пронеслась и во мне. Появился и страх, с которым я не встречался ещё здесь. Я понимал, что наговорил лишнего, бесконтрольно, в эмоциях. Моё тело ломило, болела голова и горло, болезнь набирала обороты в моём теле. Я сейчас желал только одного — спать. Все в камере затихли, наблюдая за происходящим. Виталий был в полной растерянности, не ожидая такого разговора. Напротив, на нарах, лежал парень под два метра ростом, с мощным спортивным торсом, не по-доброму посматривая на меня. Над ним очень худой арестант с болезненным видом и длинными черными волосами. Он был явно доволен происходящим, улыбался, ожидая развязки событий, и при встрече наших взглядов с ним, показал мне большим пальцем — класс. Это был угол в камере, где явно находились люди близкие к Виталию или сумевшие по праву получить или отстоять такие места.
— Ваня, — представился мне один из сокамерников.
— Так не надо с Мухой говорить, он психованный, но порядочный арестант, — продолжил, не стесняясь сокамерников Иван.
— Я тоже не из помойки, пусть следит за своей речью, если он порядочный арестант, — сказал я.
Я молчал и ждал Виталия, а также место, на которое мог прилечь. В камере свободного места для меня не было, я был шестнадцатый на двенадцать нар. Нары, на которые ранее указал Виталий, ещё были заняты. Место мне не давали, я понимал, что моё место в камере ещё не определено.
— С тобой хотят говорить, будет включена конференцсвязь, телефон не отключай, твоё поведение обсуждают «старшие братья», — передавая опять мне трубку, сказал Виталий.
Муха со старта начал орать, не подбирая слов, пытаясь заново пересказать кому-то суть нашего предыдущего разговора, значительно переворачивая и перевирая слова.
— Я ему поясняю, что в тюрьме нужно нести блага, для братьев, дорога — это ответственность и доверие. Он меня собакой назвал и пошёл в отказ, — не останавливаясь, вещал Муха.
— Тормозни, дай послушать человека, — прозвучал незнакомый голос с акцентом.
— Как твой имя, откуда ты? — поинтересовался он.
— Виктор, местный, — сухо ответил я.
— Послушай, Виктор, меня зовут Руслан. Ты сейчас не шуми, вникай. Здесь есть свои правила жизни, это не воля. Муха шумит, человек такой, ему надо довести наши устои жизни. Виталик молодой там у вас, всего не знает. Мы живём по понятиям, вы должны их придерживаться. Моя речь понятна тебе? — Муха молчал, я слушал, пока он говорил.
— Вот теперь мне понятно, разговор нормальный. Понятия — это чтобы было понятно в первую очередь, я так понимаю. Если гнать волну, да ещё и мутную, не зная человека, это нехорошо. Вот я и обрезал разговор, чтобы в сердцах не начать ненужный конфликт для нас обоих. Пусть учится говорить с людьми и доносить информацию понятно, без мата и наезда, — успел сказать я.
Муха начал опять шуметь, не давая мне продолжать.
— Муха помолчи, я же тебе сказал, — проговорил уже сурово Руслан.
— Послушай, Виктор, ты первоход, пока о тебе ничего неизвестно, но мы всё скоро узнаем. Мат плохо, я вот так не говорю, мне Аллах не велит грешить, ты я тоже слышу без этого греха, — сказал Руслан и замолчал, отвлекаясь на чей-то вопрос в своей камере.
— Руслан, у меня есть три дня, меня должны принять, накормить и дать место для сна. Все разговоры после, если нет серьёзных вопросов ко мне. Я болен, явная температура. Пусть Муха не пытается давить сейчас на меня. Обращаться к нему я буду только по имени, это моё правило в жизни. Людям — людские имена! Ты же по имени представился мне? Бог каждому нарёк имя и у нас Христиан это имена святых угодников и подвижников веры. Ко мне по сути вопросы есть? — воспользовавшись паузой, выпалил я.
— Ух ты, ты в теме или подсказал кто уже? Хорошо, что с Богом живёшь, молодец, — явно не ожидая такого события, с удивлением сказал Руслан.
— Ладно, такие правила существуют, у тебя есть три дня. С именем согласен, здесь тоже правда твоя. За тобой присмотрят, подскажут, помогут, через три дня выходим на связь. Поправляйся, будет какая помощь нужна, скажи. У Виталика есть мой номер, можешь общаться со мной напрямую, — ответил Руслан и попросил передать трубку Виталию.
Виталий продолжил разговор, растерянно поглядывая на меня. Я же делал вид, что этого не замечаю, осматривая камеру.
Сложно принимать новую жизнь, которую ранее беспечно проживал на свободе, забывая, что это и есть бесценный дар. Постоянно возвращаешься в прошлое, понимаешь, что у мужчины в прошлом остался его опыт, на который он должен был опираться в своей сегодняшней реальной жизни. Опыта тюремной жизни и общения на эту тему у меня не было. Только краткие отрывки чужих историй, на которые я не хотел обращать даже внимания. Оглядываясь сейчас в своё прошлое, мою душу посещала тоска, от явности, что жизнь даёт новый урок, который я не знаю. Сейчас начнется новая жизнь — настоящее, вот что является жизнью. Прошлого уже нет, будущего ещё нет — есть только настоящее, здесь и сейчас.
Предлагаю к прочтению свою повесть.
"Была ли полезна тебе жизнь?"
(репост и отзывы приветствуется)
ЭЛЕКТРОННАЯ КНИГА:
Ridero
https://ridero.ru/books/byla_li_polezna_tebe_zhizn/
Литрес
https://www.litres.ru/book/vladimir-boltunov/byla-li-polezna-tebe-zhizn-70685179/
АУДИО КНИГА:
ЛИТРЕС
https://www.litres.ru/audiobook/vladimir-boltunov/byla-li-polezna-tebe-zhizn-70848661/
ПЕЧАТНАЯ КНИГА:
Издание книг.ком
https://izdanieknig.com/catalog/istoricheskaya-proza/134945/
Читай-город
https://www.chitai-gorod.ru/product/byla-li-polezna-tebe-zhizn-3061554
Ridero
https://ridero.ru/books/byla_li_polezna_tebe_zhizn/
Дом книги "Родное слово"
г. Симферополь, ул. Пушкина, 33.
+7 (978) 016-60-05