Сковорода вторая. Блин двадцать третий.

Снова ветер, осенний, холодный, свежий. Я люблю такой ветер. Дом, если он есть, становится милее, с его теплом, тишиной, становится укрытием. А пока ветер играет жёлтыми иссохшими листьями, кружит их вокруг жёлтых фонарей, поёт отставшей кровлей, не даёт упокоится дрёме вечерней. Надо всё же пройтись по двору, собрать мусор, чтобы завтра поспать. На удивление чисто, всё съедобное собрали бездомные, а другого и нет ничего. Нет, постойте, книги. Вынесли книги, среди прочих одна кажется интересной, старенький томик "Анна Каренина" кажется. Сколько их уже было, но что-то есть в нём особенное, на ветхой крышке, с выкрошившимися уголками, как-то откровенно и с чувством нарисована женщина в облегающем платье, словно идущая в никуда, с заломленной, закинутой за голову рукой, со станом изогнутым, так, будто отстраняющимся от тела, какое-то обретение лёгкости во всём образе, освобождение от страдания, но не простое, с печатью смятения... Он очень хорошо читается, этот запечатлённый образ на крышке старенькой книжки в желтом свете старого фонаря. А в глубине сада кто-то шуршит меж кустами, там сухие цветы, хризантемы, уж прихвачены заморозком, рады жёлтому свету, им фонарь вместо солнца. Что поделаешь ,осень... Там бездомный старик, ветер путает бороду, совсем лыс, а брови косматые. На миг показалось что это Толстой. Что он ищет в засохших цветах? Что искала она, молодая, всего двадцать четыре, и так жизнью надломленная? Всё ложь, всё обман, и всё зло. Что так жизнь отравило до непотребного? Сейчас они купят у мороженщика грязное мороженное и будут есть грязное мороженное. Что оставило вдруг последний причал для души, безответную ласку, безответное злом не ответит, А вокруг всё дома, дома, а в домах всё люди. Может быть слово ненайденное, слово доброе, то, что чудо творит, от страдания дарит свободу, и не встретился нищий прохожий на железных путях. Тот, в котором то слово, от сердца не отвёл удар в спину Анны, злого, чужого, тупой обречённости. Души вовсе неведающей, лишь осталась улыбка. А в ней великая тайна, так душа улыбается, коснувшись иного, так боль улыбается уголками губ, чуть щеками поднявшимися, обретая от себя избавление. И теперь Толстой, так жёстоко решивший смятение, мучительно и настойчиво ищет в жёлтом облачке, нужный только ему цветок, ,ищет слово, однажды ненайденное. Не бойся доброго слова.