3 октября — день рождения Сергея Есенина, поэта, чья жизнь была такой же яркой и бурной, как и его творчество. Никто не знал его скандальную натуру лучше, чем его жена, легендарная танцовщица Айседора Дункан. В своей книге «Мой муж Сергей Есенин», личных дневниках и письмах, она без прикрас описывает их бурный роман. Ко дню рождения поэта — 10 шокирующих фактов из первых уст.
Мой муж Сергей Есенин Айседора Дункан
Первая встреча: Есенин пришел на всё готовое
Их знакомство в 1921 году сложно назвать случайностью. К тому моменту Есенин, несмотря на молодость, уже был знаменитым поэтом, кумиром московской богемы. Айседора Дункан, всемирно известная танцовщица, только что открывшая в Москве свою студию, была окружена ореолом скандальной славы и считалась одной из самых эксцентричных женщин эпохи. Их миры были обречены столкнуться.
Есенин целенаправленно пришел в мастерскую Дункан на Пречистенке, словно зная, что его там ждут. По воспоминаниям современников, он явился не с пустыми руками — с ним была ватага его друзей-поэтов, что превратило визит в настоящее представление. Дункан, привыкшая к поклонению, сама стала поклонницей.
«Ко мне пришёл золотоволосый поэт... Я почувствовала, что это была сама Россия, с её широкой, нежной, мятежной душой... Я поняла: это был гений, дитя-бог, и я должна бросить к его ногам всё — и искусство, и жизнь».
Этот момент она описывает как мистическое прозрение. Для нее, влюбленной в образ «крестьянской Руси», Есенин стал его живым воплощением — диким, прекрасным и неукротимым. Она, знавшая многих гениев, мгновенно признала в нём родственную душу. Их роман начался в тот же вечер, положив начало одному из самых скандальных и трагических союзов в истории искусства.
Брак по расчету... с обеих сторон
Их брак, заключенный 2 мая 1922 года, с самого начала был откровенным прагматическим альянсом, прикрытым романтическим флером. Айседора Дункан в своих мемуарах не скрывает этого, представляя их союз как стратегический договор между двумя творческими державами. Для сорокатрехлетний танцовщицы, одержимой идеей «русской революции духа», двадцатишестилетний Есенин стал воплощением той самой «загадочной русской души» — молодым богом, чья гениальность оправдывала любые жертвы. Он был для нее живым символом России, которую она боготворила, и одновременно — талантливым проектом, который она взялась «предъявить миру».
Сам Есенин, несмотря на пылкую страсть, также отдавал себе отчет в практической выгоде этого союза. Для него Дункан была не просто возлюбленной, а могущественной покровительницей, его «золотым билетом» в мир западной славы и финансовой независимости. В послереволюционной Москве он был звездой, но его манила мировая арена. Брак со всемирно известной знаменитостью открывал перед ним двери, которые оставались бы закрыты для простого советского поэта. Дункан же, пользуясь своими связями и статусом, могла обеспечить ему выгодные контракты и гастроли.
«Я выхожу замуж за Есенина, чтобы он мог поехать со мной в Америку... Я знала, что без меня его никуда не выпустят. Он был моим пропуском в мир, я — его в Европу».
Эта цитата — ключ к пониманию всей их истории. Дункан прямо указывает на бюрократические барьеры: советские власти с недоверием относились к поездкам за границу своих граждан, особенно таких непредсказуемых, как Есенин. Его брак с иностранкой был единственным легальным способом покинуть страну. Таким образом, их страсть была с самого начала обременена грузом взаимных расчетов: он получал свободу передвижения и международную известность, она — живой символ своей любви к России и вечную музу, которая должна была вдохнуть новую жизнь в ее творчество. Этот расчетливый старт во многом предопределил и последующие трагические разногласия: когда страсть угасла, остался лишь холодный договор, который обе стороны стремились разорвать.
Ревность как двигатель скандалов
Истеричная, почти патологическая ревность Есенина стала одним из главных разрушителей их брака. Но ревновал он не к мужчинам — его бесила сама слава Дункан, ее мировая известность и финансовое превосходство. Он, «первый поэт России», в ее тени оказывался всего лишь «спутником великой Айседоры», молодым мужем-аксессуаром. Это сильно ранило его невероятное самолюбие.
Так их европейские гастроли превратились в непрекращающуюся войну из-за афиш. Есенин требовал, чтобы его имя печатали тем же крупным шрифтом, что и имя Дункан, и был в ярости, когда импресарио объясняли, что это невозможно по контракту: публика платила за имя «Айседора Дункан».
«Он кричал: “Я не мальчик на побегушках у знаменитой танцовщицы!” Он требовал, чтобы моё имя печатали так же мелко, как и его. Это было невозможно, и это сводило его с ума».
Его скандалы на эту тему были столь громкими, что доходили до драк с менеджерами и порчи рекламных материалов. Один из самых показательных инцидентов произошел в Берлине, где Есенин, увидев афишу, сорвал ее и публично растоптал, крича, что он «не щенок при блуднице».
Эта ревность к славе была симптомом патологической неуверенности и страха быть поглощенным, растворенным в личности более знаменитой жены. Он хотел не просто быть с великой женщиной — он жаждал паритета, которого изначально в их союзе не могло быть по определению. Это противоречие — между его грандиозным самоощущением и ролью «мужа при звезде» — и стало пороховой бочкой, взрывавшей их отношения снова и снова.
Алкоголь как главный соперник в браке
Алкоголь для Есенина был не просто дурной привычкой — это была разрушительная сила, настоящий соперник в их браке, с которым Дункан была вынуждена бороться за своего мужа. Его запои были не романтическими поэтическими кутежами, а многодневными кошмарами, превращавшими гениального поэта в одержимого демона. Дункан, выросшая в более либеральной богемной среде, была шокирована не столько самим фактом пьянства, сколько той беспощадной, уничтожающей яростью, что бушевала в Есенине под воздействием алкоголя.
В своих воспоминаниях она описывает эти эпизоды с почти физиологическим ужасом. Пьяный Есенин был непредсказуем и страшен. Его одолевала мания разрушения: он мог разбить зеркало в гостинице, символически уничтожая собственное отражение, которое, казалось, ненавидел. Дорогие платья Дункан, ее сценические костюмы, которые были частью ее искусства, он в ярости рвал на куски, уничтожая не просто вещи, а часть ее личности. Стены дорогих номеров он разрисовывал цитатами из своих же стихов и похабными словами, используя для этого ее же губную помаду — кощунственно превращая символ ее сценического образа в орудие своего безумия.
«Пьяный, он был не человек, а дьявол. Он бил зеркала, рвал мои платья, измазывал губной помадой стены и кричал самые ужасные оскорбления. А наутро не помнил ничего».
Самым страшным для Дункан была не ярость, а последующее раскаяние. Протрезвев, Есенин часто искренне не помнил содеянного. Увидев последствия своего погрома, он мог рыдать, целовать ей руки, валяться в ногах, называть себя «подлым мужиком» и клясться, что это больше никогда не повторится. Этот цикл — срыв, разрушение, слезливое раскаяние и короткое затишье — стал порочным кругом их совместной жизни. Для Дункан эти качели были особенно изощренной пыткой: она проигрывала самого дорогого ей человека не другой женщине, а бутылке, и каждое его искреннее, но пустое раскаяние заставляло ее снова верить и прощать, пока следующий запой снова не уничтожал эту веру.
Физическое насилие и сломанные пальцы
Скандалы в их семье редко ограничивались словесными перепалкам: они часто перерастали в физическую агрессию, и Айседора Дункан становилась главной жертвой этой неконтролируемой ярости. Для нее, всемирно известной танцовщицы, чье тело было главным инструментом творчества, это было не просто бытовое насилие, а покушение на саму суть ее профессии и личности.
Один из самых жутких эпизодов, описанный в мемуарах Дункан, произошел во время очередной ссоры. Есенин, будучи в состоянии алкогольного опьянения и припадке бешеной ревности, с силой схватил ее за руку. Для танцовщицы руки были продолжением образа, инструментом экспрессии, не менее важным, чем ноги.
«В припадке ярости он схватил мою руку и сжал палец до хруста. Я не могла танцевать две недели. Он плакал, целовал мои руки, умолял о прощении. Я прощала. Это было ошибкой».
Две недели простоя в работе для артистки такого уровня означали срыв гастролей, отмену выступлений и колоссальные финансовые потери. Но что важнее — это был удар по ее художественной самоидентификации. Она оказалась в ловушке: с одной стороны — физическая боль и профессиональная беспомощность, с другой — истеричные рыдания Есенина, его детское раскаяние и мольбы о прощении. Она, как и многие жертвы абьюзивных отношений, верила в его искренность, принимая слезы раскаяния за истинное лицо человека, а вспышки ярости — за действие неких сторонних сил, «демонов», которых нужно изгнать.
Угрозы убийством и пистолет на столе
Худшим проявлением этой мании преследования и саморазрушения стал эпизод, когда Есенин в пьяном угаре, во время очередной ссоры, достал револьвер — не для демонстрации, а с конкретной целью.
«Он положил на стол револьвер и сказал: “Сегодня я убью или тебя, или себя“. Я сидела и смотрела на него, не в силах пошевелиться. В ту ночь я действительно думала, что умру».
Вряд ли эта цитата — метафора. Дункан описывает состояние парализующего ужаса: она понимала, что имеет дело не с романтическим героем, а с человеком, утратившим связь с реальностью. Револьвер на столе был символом окончательной потери контроля. В его глазах она видела не театральный надрыв, а пугающую пустоту и решимость. Их отношения — это не игра в страсть, а опасная русская рулетка, где на кону стоит жизнь.
Сергей Есенин или Кипелов, Егор Летов и Виктор Цой? Тест на знание произведений поэта⬅️
«Охота» на Есенина: как его вылавливали после побегов
Заграничные гастроли 1922–1923 годов для Айседоры Дункан превратились в изматывающую операцию по поиску и спасению собственного мужа. Есенин, оказавшись в непривычной среде Западной Европы и США, чувствовал себя чужим, непонятым и глубоко несчастным. Его тоска по России и неприятие «буржуазного» мира выливались в многодневные запои и внезапные побеги. Дункан, отвечавшая за его безопасность и репутацию, была вынуждена организовывать за ним настоящую охоту.
Однажды во время подготовки к выступлениям Есенин пропал на три дня. Для Дункан это обернулось кошмаром: она не спала сутками, объезжая на такси все известные русские эмигрантские притоны — рестораны «Доминик» и «Вольтер», кабаре «Ла Стелла», опрашивая официантов и шоферов. Она обзванивала морги и полицейские участки, опасаясь худшего — что его убили в пьяной драке или он покончил с собой.
«В Париже он пропал на три дня. Я обзванивала все русские рестораны и полицейские участки. Его нашли в самом дешевом притоне, без денег, без документов, в разорванной рубахе».
Есенина обнаружили в грязном номерке дешевого отеля в районе Монмартра, где он, по некоторым свидетельствам, пытался «запить» тоску в компании таких же эмигрантов. Его нашли в состоянии полного физического и морального упадка. Для Дункан это зрелище было душераздирающим: ее «золотоволосый бог» предстал перед ней жалким, потерянным и униженным человеком. Эти побеги и их последствия стали мучительным доказательством того, что их брак обречен, а попытка вписать «стихийного» русского поэта в формат западных гастролей провалилась.
Швыряние денег в толпу и сжигание франков
Поведение Есенина с деньгами во время заграничных поездок было для Дункан не просто эксцентричной выходкой, а демонстративным, почти истерическим отрицанием тех самых «буржуазных ценностей», которые он ненавидел, но в кругу которых оказался. Его жесты были призваны шокировать, унизить и доказать свое превосходство над миром наживы.
Получив солидный аванс за выступление или гонорар от издателя, он мог выйти на балкон фешенебельного отеля или на оживленную улицу и с театральным презрением начать швырять купюры в толпу, наблюдая, как прохожие — те самые «буржуи» — с криками бросаются их подбирать. Это был не щедрый жест, а акт уничижительного милосердия, своеобразное «кормление зверей». Он наслаждался своей ролью повелителя, раздающего подачки, и в этот момент чувствовал себя выше окружающей его материальной реальности.
Но самым шокирующим для Дункан, вынужденной считать каждый франк для финансирования их дорогостоящего турне, стал другой эпизод.
«Он взял пачку франков, поджёг её от сигареты и бросил в камин со словами: “Деньги — для дураков“. Это были все наши деньги на неделю».
Он сжигал не просто бумагу — он сжигал ее усилия, ее заботу о нём, ее попытки встроить его в систему, которая была ему отвратительна. В этом акте сожжения денег был и элемент его собственного разрушения: таким образом он уничтожал часть себя, которая была вынуждена зависеть от этих «дурацких» бумажек. Для Дункан это стало очередным доказательством того, что их совместная жизнь невозможна: она не могла быть вечным спонсором человека, который видел в ее деньгах лишь средство для самоуничижительных перформансов.
Унизительные побеги из отелей через окно
Поведение Есенина в заграничных отелях перешло грань эксцентричности и превратилось в откровенный циничный расчет. Осознавая свою безнаказанность и финансовую зависимость от Дункан, он мастерски устраивал спектакли, где главным режиссером был его собственный эскапизм. После очередного скандала с битьем зеркал или мебели, понимая, что счет за ущерб будет астрономическим, поэт выбирал самый драматичный путь отступления — бегство.
Его побеги были обдуманными и театральными. Он связывал простыни и спускался из окна, как заключенный, бегущий из тюрьмы буржуазного комфорта. Для него это был и побег от ответственности, и унизительный перформанс, демонстрирующий его презрение к «продажному» миру гостиниц и денег.
«Мне приходилось унизительно извиняться перед менеджерами отелей, расплачиваться за разгромленные номера и за его побеги. Он смеялся: “Пусть платит буржуазная дама!“»
Эти побеги стали метафорой всего их брака: он — вечный беглец от ответственности, она — вечная плательщица по его счетам, как финансовым, так и эмоциональным.
Последнее пророчество: «Я умру молодым и знаменитым»
Одной из самых мрачных и фатальных сторон личности Есенина была его почти мистическая одержимость идеей ранней, театральной и кровавой смерти. Это не было минутным настроением или позой — это стало частью его мифологии, своего рода поэтическим завещанием, которое он методично воплощал в жизнь.
Он постоянно, почти в каждом серьезном разговоре, возвращался к этой теме. В состоянии опьянения, меланхолии или даже в моменты кажущегося спокойствия он мог неожиданно произнести эту фразу — четко, ясно, с леденящей душу уверенностью. Для него это была не угроза, а констатация факта, о котором он, казалось, был осведомлен из какого-то тайного источника.
«Он часто говорил: “Я не доживу до тридцати. Умру в крови, славе и скандале“. Я зажимала ему рот, плакала, умоляла не говорить такого. Но он был уверен. Это было его последнее и самое страшное пророчество».
Эта идея стала для него формой эстетического и экзистенциального бунта. Умереть молодым — значит остаться вечно прекрасным, не успев увянуть. Умереть знаменитым — обеспечить себе бессмертие в легендах. Умереть в скандале — бросить последний вызов обывательскому миру. Эта триада стала его навязчивой идеей, и он, сам того не осознавая, выстраивал свою жизнь и особенно ее конец так, чтобы максимально точно соответствовать этому придуманному им самим идеалу. Его самоубийство (или загадочная смерть) в номере гостиницы «Англетер» стало чудовищной кульминацией этого спектакля, режиссером, актером и жертвой которого он сам себя назначил. Дункан, узнав о его смерти, поняла, что он, как всегда, добился своего, и это было самой страшной правдой об их любви.
«Рыдала и страдала из-за него так много, что, мне кажется, исчерпала все человеческие возможности для страданий».
От гонораров за все его стихи Дункан отказалась в пользу матери и сестер Есенина. Через два года Айседора Дункан трагически погибла в Ницце, удушившись собственным красным шарфом, попавшим в ось колеса гоночного автомобиля, первый же оборот колеса сломал ей шею.
Текст: колумнист и автор телеграм-канала «Бомба замедленного действия» Левиафан Марина