Его звали Болванс Чипс, но все знали его просто как Шляпника. В мире, где правила логики были растянуты, как мармеладная конфета, а время упрямо отказывалось идти вперед, он был и королем, и пленником своего маленького безумного царства за чайным столом.
Его секрет не был спрятан в кармане его потрепанного фрака или в складках его гигантской шляпы. Его секрет был в том, что он видел. В то время как другие жители Страны Чудес лишь играли свои роли в абсурдной пьесе, Шляпник видел саму ткань этого безумия и понимал ее изнанку.
Он был заложником Вечности, застрявшей в шести часах вечера — времени чаепития. Представьте: один и тот же момент, повторяющийся снова и снова, как заевшая пластинка. Сначала это сводит с ума. Потом приходит озарение. Когда ты не можешь двигаться вперед, ты начинаешь двигаться вглубь. Он изучил каждую трещинку на своем стуле, каждое пятно на скатерти, каждую причуду в поведении Мартовского Зайца...
Он довел искусство бессмысленной беседы до совершенства, потому что в мире, лишенном смысла, единственным смыслом становится сама игра.
И в этом была его главная привлекательность.
Он был не просто сумасшедшим. Он был сумасшедшим философом. Его знаменитые неразрешимые загадки — «Чем ворон похож на конторку?» — это не просто бред. Это ключи. Это попытка взломать примитивную логику «нормального» мира, который он оставил далеко позади. Он приглашал Алису, да и нас вместе с ней, отказаться от поиска правильного ответа и начать наслаждаться красотой самого вопроса. Он учил тому, что иногда, чтобы понять что-то важное, нужно сначала согласиться ничего не понимать.
Его привлекательность — это привлекательность абсолютной свободы, рожденной внутри абсолютного заточения. Он не борется со своим безумием — он обнял его, надел на него самую безумную шляпу и устроил в его честь вечный праздник. Его чаепитие — это бунт. Бунт против скуки, против правил, против тикающих часов, отмеряющих жизнь до скучного конца.
Когда он смотрел на Алису своими широкими, блестящими глазами, в них читалась не только безумная радость, но и бездонная грусть мудреца, который знает слишком много. Он видел в ней того, кто еще помнит вкус «нормального» времени, и одновременно того, кто способен понять его мир. В его дурачествах была серьезность, а в его серьезности — скрытое сумасшествие.
Шляпник притягивает, как магнит, потому что он — воплощение той тайной части нас самих, которая жаждет сбросить оковы приличий и логики, сесть за бесконечный стол, выпить чаю с перцем и спросить у вселенной: «А почему бы и нет?»
Его секрет в том, что его безумие — это не болезнь, а высшая форма здравомыслия в абсурдном мире. А его привлекательность — в отваге, с которой он носит эту истину, как свою самую чудесную, самую невозможную и самую прекрасную шляпу.