Я никогда не писал дневников. Считал, что сокровенные мысли должны преломляться через призму вымысла, становиться плотью персонажей и тканью сюжета. Но вот я открыл для себя «Мах» — и всё изменилось. Это приложение стало для меня тем уникальным пространством, где я могу быть не «писателем» с большой буквы, а просто человеком, который мыслит и творит. Здесь, без посредников и издательских барьеров, я могу шепнуть на ухо тысячам читателей: «Вот смотри, как рождается моя новая идея. Вот та тень, что легла в основу злодея. Вот вопрос, который не даёт мне спать по ночам».
Эта прямая связь заставила меня острее почувствовать абсурдность одного старого как мир института — Союза Писателей. Я никогда не понимал этой концепции. Писатель, по моему разумению, — существо самодостаточное и совершенный в своей творческой автономии. Он — бесконечная вселенная, целый космос со своими законами, звёздами и чёрными дырами. Зачем умещать эту вселенную в тесные рамки организации с её уставами, протоколами и табелями о рангах? Зачем пытаться стандартизировать тот, что по своей природе уникален?
Конечно, бывают гениальные симбиозы. Братья Стругацкие, чей творческий сплав породил миры, недостижимые для одиночки. Ильф и Петров, чья саркастичная химия стала эталоном. Но это — редкое чудо, химия душ, а не результат обучения в «писательском цеху». Учить же писателя «как быть писателем» — это значит обрекать его на шаблон. Это попытка выращивать орхидеи по чертежам картофеля. Из таких школ редко выходит что-то по-настоящему новое, дерзкое, живое. Они производят ремесленников, но не творцов.
Этот вопрос неминуемо приводит нас к самой болезненной теме — цензуре.
Нужна ли она? Мой ответ — не всегда. Здесь важно провести чёткую грань. Одно дело, когда на страницах романа главный герой, движимый страстью или отчаянием, совершает преступление. Он живёт свою жизнь, выбранную автором для отражения некой истины. Это — территория искусства, где даже самое тёмное служит цели познания человека.
И совсем другое дело, когда писатель своей собственной, реальной жизнью пропагандирует ненависть, призывает к насилию или совершает преступления. Вот здесь его слова перестают быть литературой и становятся поступком. И этот поступок должен оценивать уже не литературный критик, а закон. Цензура как таковая — тупой и бесполезный инструмент. Она лишь заставляет мысли уйти в подполье, но не искореняет их. Здравое же правовое поле — это необходимость любого общества, рамки, внутри которых возможно любое, даже самое безумное, творчество.
«Мах» для меня стал доказательством этой простой истины. Здесь нет надзирателей с синим карандашом. Есть только я, мои мысли и читатель, который голосует за них своим вниманием. Это честный рынок идей и образов. В этом прямом диалоге стираются все ненужные условности, и остается самое главное: бесконечный мир одного человека, протягивающий руку бесконечным мирам тысяч других.
И в этом обмене мирами рождается подлинная, живая литература. Без союзов. Без цензуры. Начистоту.