Представьте, что вы — австрийский аристократ 1832 года. У вас есть всё: дворец Шёнбрунн, выверенные аллеи парка, стабильность империи. Но чего-то не хватает. Чего-то настоящего. И тогда вы поступаете как истинный ценитель прекрасного: заказываете себе руину. Не абы какую, а с историей. Или, точнее, с её тщательно сконструированным подобием. Именно эту изящную аферу и запечатлел Фердинанд Георг Вальдмюллер в своей картине «Римские руины в Шёнбрунне» — шедевре, который нам, мужчинам эпохи капитального ремонта и ипотеки, есть о чём поведать.
Перед нами — не свидетельство упадка. Перед нами — манифест тоски по благородной седине веков. Пока мы с вами бьёмся над созданием «патины» на новых кожаных ремнях, венские архитекторы XVIII века подошли к вопросу с размахом: они построили руину с нуля. Спроектировали, возвели, украсили барельефами «под древних римлян» и водрузили в пруд скульптурную группу, обозначающую богов рек. Это вам не «лофт» кирпичную стенку покрасить — это высший пилотаж европейского ретроманства.
Вальдмюллер, вдохновлённый гравюрами Пиранези, пишет эту искусственную древность с обманчивой простотой. Его кисть нежна и точна. Размер полотна — всего 23 на 28 сантиметров, камерный, почти интимный формат. Словно бы он не огромную амбицию венского двора фиксирует, а зарисовывает в свой личный дневник впечатлений. Но в этой камерности — вся ирония. Он смотрит на руину не как романтик, ищущий следы бренности, а как реалист, фиксирующий изысканную игру.
И вот здесь мы подходи к главному. Мы, мужчины XXI века, помешаны на аутентичности. Мы ищем «то самое» виски из забытого бочонка, «ту самую» винтажную куртку с историей на рукаве. Мы готовы платить за царапины на гитаре, свидетельствующие о якобы славном прошлом. А что такое «Римская руина» Вальдмюллера, как не предтеча этого нашего стремления? Это квинтэссенция аутентичности, заказанной по каталогу. Но в этом нет обмана — есть гениальная попытка приручить время, поставить его себе на службу, как садовника.
Вальдмюллер пишет не разрушение. Он пишет порядок. Искусственный хаос, подчинённый безупречной композиции. Арка не обрушена — она тактично фрагментирована. Вода в бассейне не бурлит, а лениво отражает каменную грёзу. Всё чисто, прибрано, безопасно. Ровно та ностальгия, которую мы ищем сегодня, покупая квартиру в отремонтированном дореволюционном доме: нам нужен намёк на историю, но без сквозняков и проблем с коммуникациями.
Так что же выносит современный мужчина, глядя на этот венский арт-объект? Пронзительную мысль: наша тяга к «настоящему» — часто лишь тяга к хорошо рассказанной истории. Мы строим свои «руины» — будь то коллекция винила, культ походов в баню или выбор автомобиля «с характером». Мы, как и тот аристократ из Шёнбрунна, хотим, чтобы наша жизнь была не просто функциональной, а обладала глубиной, перспективой, намёком на легенду.
«Римские руины в Шёнбрунне» — это не картина о прошлом. Это зеркало, подставленное к нашему вечному, мужскому, стремлению облагородить своё существование. Чтобы даже наш личный, скромный «парк» жизни имел свою, пусть и рукотворную, но достойную легенду. Потому что иногда самая искренняя роскошь — это не разрушать, а с умом и вкусом построить свои собственные, прекрасные руины.