Читать полностью роман:
Читать все произведения автора:
Глава 4: Новая загрузка: 2005
Тьма, в которую я погрузился после дружеского рукопожатия с гранитным бордюром, была иной. Не бархатной и безразличной, как в прошлый раз, а больше похожей на тяжелый, пропитанный смолой войлок. Я не плыл в небытии, я тонул в чем-то плотном и вязком, как в чане с несвежим пивом.
Пивом… Откуда взялся этот запах? Он витал в самом нутре этого липкого мрака, навязчивый и знакомый до тошноты. Запах дешевого солода, прокисших дрожжей и чьей-то беспечной юности. «Ядреная бомба», если быть точным. Напиток, который в мои студенческие годы считался эталоном соотношения цены и скорости отключения сознания.
К этому дурманящему аромату примешивались и другие, не менее красноречивые: затхлая пыль набитой под завязку комнаты, сладковатый дух немытых носков, едкая нота перегара, идущая от меня самого, и какой-то призрачный шлейф дешевого одеколона, который мы в свое время окрестили «Поцелуй таксиста».
Мой мозг, тот самый, что привык оперировать категориями вроде «квантовая суперпозиция» и «нелокальность», с отвращением констатировал: «Окружающая среда: общага. Период: вероятно, студенчество. Уровень угрозы: критический для обонятельных рецепторов».
Я все еще был в процессе загрузки. Мое сознание, как тормознувший видюшник, медленно прорисовывало картинку. Сначала тактильные ощущения. Я лежал на чем-то жестком, упругом и безбожно скрипучем. Пружины впивались в спину с садистским упоением. Под головой — не подушка, а некий валик, по плотности и запаху напоминающий тряпку, которой мыли пол в столовой.
Потом подключился слух. Хриплое, прерывистое посапывание справа. Ронк, достойный спящего бегемота, слева. Где-то за тонкой, как папиросная бумага, стеной — приглушенные стоны и ритмичный скрип кровати, сопровождаемые восторженными возгласами.
И самый главный звук — настойчивый, как долбежка дятла.
— Орлов! Макс! Ну блин, просыпайся же, мудила!
Чья-то рука трясла меня за плечо. Нежно, как отбойный молоток. Я мысленно поблагодарил того анонимного гения, кто изобрел матерные местоимения — они придали обращению какой-то особый, душевный оттенок.
С огромным трудом, словно поднимая бетонную плиту век, я разлепил глаза. Картинка плыла, как в дурном трипе, но постепенно фокусировалась.
Надо мной склонилось лицо. Молодое, румяное, с парой прыщей на лбу и щетиной, растущая такими же островками, как мои познания в искусстве. Широкая, глуповатая улыбка. И самые главные — глаза. Глаза, в которых читалась смесь искреннего беспокойства и желания поскорее начать день, потому что «сегодня же пары!».
Я знал это лицо. Это был Слава, он же «Колобок». Мой друг. Вернее, мой бывший друг. Мы вместе поступали, вместе пили первую «Ядреную бомбу», вместе пытались закосить от военки. А потом, лет через пять после универа, мы разругались в хлам из-за какой-то ерунды, связанной с деньгами. Он считал, что я должен был ему тысяч десять за старый монитор, а я считал, что этот монитор сам должен мне деньги за моральный ущерб, причиненный его мерцанием. В общем, типичная мужская дружба, закончившаяся типичной мужской же глупостью.
И сейчас он был здесь. Молодой, неиспорченный будущими финансовыми претензиями, и тряс меня за плечо, как грушу.
— Ну наконец-то! — обрадовался он, прекращая тряску. — Думал, ты в кому впал после вчерашнего. Вставай, проспим пары! Сегодня же «Сопромат» у Черта!
«Сопромат». «Черт». Проклятие первого курса. Преподаватель, которого звали Петр Ильич, но все звали Чертом за его сатанинскую способность валить на экзаменах даже самых прокачанных ботаников. А я… я должен был на него идти.
Последние обрывки сна рассеялись, как дым. Я резко сел, вернее, попытался это сделать. Голова отозвалась волной тошнотворной боли, похмельной и очень, очень реальной. Я застонал.
— Вот, выпей, — Слава сунул мне в руку пластиковую бутылку с мутной жидкостью. — Рассол. Баба Люда из 503-й дала. Говорит, лучше «Антипохмелина».
Я машинально отхлебнул. Кисло-соленая влага обожгла горло, но голова действительно прояснилась. Я огляделся.
Комната. Общежитие. Легендарная комната на троих. Двадцать пятый номер. Я был на своей койке, нижнем ярусе. Над мной, на втором этаже, храпел наш третий сосед, Дима-«Бульдозер», чье имя говорило само за себя. Справа — Славино место, заваленное дисками с пиратскими играми и футболками с символикой каких-то рок групп. Слева — моя территория.
И тут мое сердце, которое только начало успокаиваться, снова провалилось куда-то в пятки, проломив по пути несколько этажей.
На столе, заваленном пустыми бутылками от «Бомбы», пачками «Беломора» и крошками от чипсов, стоял календарь. Бумажный, от какого-то местного шиномонтажа. Большая, жирная цифра: «2005». Апрель.
Я не просто проснулся. Я не пришел в себя после падения. Я не очнулся в больнице. Я… загрузился. В другом месте. В другом времени.
Память, как лавина, обрушилась на меня. Лаборатория. Взрыв. Белизна. 1999 год. Школа. Серега «Банан». Прыжок с окна… нет, не прыжок, а дурацкое соскальзывание. Удар. Темнота.
И теперь — 2005. Общага. Первый курс. Мне… восемнадцать.
— Ты чего остолбенел? — поинтересовался Слава, уже натягивая на себя растянутую футболку с полустершимся Че Геварой. — С похмелухи глючит? Или тебе Катька опять что-то нашептала вчера? Я же говорил, не связывайся с ней, у нее взгляд какой-то неадекватный.
Катька. Катя из параллельной группы. Не та рыжая школьная Катя, а другая, с глазами цвета зимнего неба и склонностью к драматическим сценам. Я и с ней в итоге разругался. Кажется, это у меня такой талант — рушить отношения с людьми, прежде чем они успеют стать по-настоящему ценными.
Но сейчас было не до Катьки. Во рту пересохло, и дело было не в похмелье. Я поднял руки — свои руки. Они были все еще молодыми, но уже не такими худыми, как в шестнадцать. Появилась какая-то мышечная масса, следы нерегулярных походов в качалку. На указательном пальце правой руки — желтое пятно. От дешевых пачек «Явы», которую я тогда курил.
Это было не сон. Слишком уж все было детализировано. Слишком… тактильно. Я чувствовал каждую пружину, впивающуюся в мой позвоночник, каждую молекулу перегара в своем дыхании, липкий след от пролитого пива на полу.
— Слава, — голос мой прозвучал хрипло и неестественно спокойно для только что очнувшегося студента. — Какой сегодня год?
Слава перестал натягивать джинсы и уставился на меня как на идиота. Его лицо выражало всю гамму эмоций от «он прикалывается» до «надо срочно звать санитаров».
— Ты чего, батан, совсем охренел? — спросил он с неподдельным интересом. — Две тысячи пятый. Апрель. Восьмое число. Вторник. Среда была бы лучше, но судьба, как всегда, подкинула нам понедельник и вторник. Вставай, а то к Черту опоздаем.
Две тысячи пятый. Шесть лет разницы с прошлым… сеансом? Загрузкой? Я умер в школе в 1999-м и проснулся здесь, в 2005-м. Пропущено шесть лет моей биографии. Шесть лет, которые я, если верить памяти, уже прожил. Окончание школы. Поступление в политех. Первая сессия. Первые попойки. Первые серьезные отношения… которые благополучно развалились.
Мысль была настолько чудовищной, что мой мозг, привыкший к жестким рамкам причинно-следственных связей, на мгновение завис, как Windows 98 при попытке запустить современную игрушку.
Это не было простым перемещением в прошлое. Это была система. Смерть = Перезагрузка. Но не в той же точке, а в случайной. Или не совсем случайной? В прошлый раз я умер в школе и загрузился в школе, только на шесть лет позже. А теперь, умерев в школе, я загрузился в универе. Логику пока уловить было невозможно. Требовались данные. Много данных.
— Ладно, сиди, больной, — Слава махнул рукой, наконец-таки втиснув себя в джинсы. — Я пока сбегаю, бутеров куплю. А ты приходи в чувство. И зажуй чем нибудь, а то от тебя разит, как от пивного цеха.
Он выскочил из комнаты, оставив меня наедине с храпящим Бульдозером и моими чудовищными догадками.
Я медленно поднялся с кровати. Ноги подкосились, и я едва удержался, ухватившись за стеллаж, заваленный книгами. «Сопротивление материалов», «Высшая математика», «Философия» — все в потрепанных обложках, с закладками-чертежами. Я потрогал корешок «Сопромата». Настоящий. Шершавый.
Я подошел к маленькому, заляпанному зеркалу, висевшему на двери шкафа. В нем на меня смотрел я восемнадцатилетний. Все еще немного юный, но уже не тот долговязый подросток. Черты лица стали тверже, появилась первая, редкая щетина. Волосы — короткие, выгоревшие на весеннем солнце. В глазах… в глазах был не юношеский максимализм, а усталость и недоумение двадцативосьмилетнего мужчины, запертого в теле студента-первокурсника. И легкий, едва уловимый оттенок паники.
— Так, — прошептал я своему отражению. — Гипотеза номер один — «шизофрения» — окончательно отправляется в мусорную корзину, вместе с теорией плоской Земли и полезностью гомеопатии. Гипотеза номер два — «перемещение во времени» — получает мощнейшее подтверждение, но с серьезной поправкой. Это не линейное путешествие. Это… последовательная реинкарнация в рамках собственной биографии. По какому принципу? Хрен его знает. Но факт налицо. Я умер. И я здесь.
Осознание было горьким, как тот самый рассол. Я не просто попал в прошлое. Я был заключен в нем. В петле своих собственных воспоминаний. И смерть, судя по всему, была не концом, а лишь способом перемещения между уровнями этой гигантской, личной «Матрицы».
Меня охватил леденящий ужас. Что, если это вечно? Что, если я обречен умирать снова и снова, проходя бесконечный квест по своей жизни? Буду ли я в следующий раз загружен в детский сад? Или в момент своей первой робкой попытки поцеловать девочку? А может, в день похорон матери? Мысль о том, чтобы пережить это снова, с полным осознанием происходящего, была хуже любой физической боли.
Я схватился за голову, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Нужно было успокоиться. Дышать. Наблюдать. Анализировать. Я — ученый, черт возьми! Для меня не должно быть необъяснимых явлений, есть только недостаток данных.
Я окинул взглядом комнату. Мой взгляд упал на старый, потрепанный ноутбук, гордо именуемый «IBM ThinkPad». Он был толстым, тяжелым, с крошечным экраном, но для 2005 года — настоящий артефакт из будущего. Я рванулся к нему, сгреб его со стола, отшвырнув пустые бутылки. Включил.
Жду. Жду. Слышен довольный гул кулера и щелчки жесткого диска. Наконец, загрузилась операционка. Windows XP. Зеленые холмы и синее небо. Иконки — «Мой компьютер», «Корзина», «Мойши Стэйшн»… и папка «Учеба».
Я открыл ее. Лекции. Лабы. И… папка «Фоточки». Я щелкнул по ней с каким-то болезненным любопытством. Внутри — снимки с первой вечеринки в общаге. Я там, молодой и глупый, с бутылкой «Балтики» в руке, обнимаю Славу. Рядом — та самая Катька, смотрит на меня с обожанием, которое я тогда, в своей юношеской слепоте, принял за должное. На другом фото — мы всей толпой поем под гитару во дворе общаги. Ночь, костер, дурацкие улыбки.
Эти фотографии были не просто картинками. Это были свидетельства. Доказательства того, что эти шесть лет действительно были. Я их прожил. А теперь проживаю заново. С полным багажом знаний о том, чем все это кончится. Со знанием, что Слава и я разругаемся. Что с Катькой мы расстанемся. Что «Черт» в итоге все-таки завалит меня на экзамене, и я буду его пересдавать все лето.
Знание было не благом, а проклятием. Оно делало меня актером на сцене, где я знал все реплики и все повороты сюжета, но не мог отступить от сценария. Или… мог?
Мысль ударила меня, как током. А что, если могу? В прошлый раз, в 1999-м, я действовал как идиот. Пытался спровоцировать систему, вел себя как клоун. Но я не пытался ничего изменить по-настоящему. Я лишь тестировал границы. А что, если эти границы можно сдвинуть?
Я посмотрел на свои руки. Они дрожали. Но не от страха. От возбуждения. Да, ситуация была хуже некуда. Я был заперт в аду собственного прошлого. Но у меня было оружие. Знание. Я знал будущее. Не абстрактное будущее человечества, а свое собственное, детальное, вплоть до мелочей.
Я знал, что через месяц Слава познакомится с той самой девушкой Олей, из-за которой у нас начнутся первые трения. Я знал, что через два месяца «Черт» даст на контрольной именно ту задачу, с которой я не справлюсь. Я знал, что Катька начнет ревновать меня к той самой блондинке с физфака, и не без оснований, надо сказать.
Я мог все это изменить.
План начал формироваться в моей голове, хаотичный, но полный дерзости. Если смерть — это способ перемещения, то, возможно, цель всего этого — не просто мучить меня, а дать шанс. Шанс все исправить. Пройти жизнь заново, но без тех ошибок, которые привели меня к одинокой смерти в лаборатории в двадцать восемь лет.
Но сначала нужно было понять правила. Нужно было вести записи. Найти закономерность. Почему я оказался именно в 2005-м? Была ли какая-то связь между моей смертью в 1999-м и этой загрузкой?
Я лихорадочно огляделся в поисках ручки и бумаги. Нашел завалявшуюся на столе зачетку и старую, исписанную тетрадь для конспектов. На обратной стороне чистого листа я вывел заглавными буквами:
«ДНЕВНИК ХРОНОДРОМА. ЭКСПЕРИМЕНТ 1.»
Подумал, и добавил:
«Или записки сумасшедшего физика. На ваше усмотрение.»
И начал писать. Подробно. Дата и обстоятельства первой смерти (лаборатория, 2025 г.). Дата и обстоятельства «загрузки» (1999 г., комната). Мои действия в 1999 г. Дата и обстоятельства второй смерти (школа, падение с окна). И, наконец, текущая точка — 2005 г., общага.
Я выписал все, что помнил. Все ключевые точки своей жизни между 1999 и 2005 годами. Все, что могло бы быть связано.
И чем больше я писал, тем четче становилась ужасающая правда. Это не был сон. Это не было галлюцинацией. Это была система. Жесткая, неумолимая и пока непонятная. Игра, в которую я был втянут против своей воли. Игра, где фишками были мои жизни, а ходы совершались с помощью собственной смерти.
Я откинулся на спинку стула, испытывая странную смесь отчаяния и азарта. Ладно, Вселенная. Ты поймала меня в ловушку. Ты сделала меня подопытным кроликом в моем личном временном парадоксе. Но у тебя есть одна проблема.
Я не просто кролик. Я — тот, кто читал правила, прежде чем сесть играть. И я собираюсь их изучить. Понять. И, может быть, даже обойти.
Дверь распахнулась, и в комнату влетел запыхавшийся Слава с пакетом в руках.
— Ну что, воскрес? — весело крикнул он. — Держи, лечись! — он швырнул мне в руки сверток с двумя бутерами, от которых пахло колбасой и свежестью.
Я поймал его, глядя на Славу. На моего друга. Которого я еще не предал, с которым еще не разругался. Который был здесь, живой и настоящий.
— Слав, — сказал я, и в голосе моем прозвучала неподдельная, почти истерическая решимость. — Сегодня мы идем на «Сопромат».
— Ну конечно, идем, — удивился он. — А куда мы еще денемся?
— Нет, ты не понял, — я откусил огромный кусок бутера и встал, чувствуя, как адреналин прогоняет последствия похмелья. — Мы идем на «Сопромат». И мы его сделаем. Мы сделаем так, что сам «Черт» нам аплодировать будет.
Слава уставился на меня как на пришельца.
— Ты точно в порядке? Может, тебе еще рассолу?
— Я никогда не был в таком порядке, — честно ответил я, доедая бутерброд. — Просто я наконец-то понял, как тут все устроено.
Я не знал, куда приведет меня следующий шаг. Но я знал одно: сидеть сложа руки и плыть по течению своей испорченной временной линии я больше не собирался.
Игра началась. И я, Макс Орлов, физик-циник и профессиональный хронобродяга, намеревался в ней победить. Или, по крайней мере, добраться до следующих уровней с наименьшими потерями. А для начала — нужно было пережить «Сопромат». И, возможно, переписать один маленький, но такой досадный, провал на контрольной.
В конце концов, какая разница, в каком году ты живешь, если у тебя в руках есть чертов спасительный бутерброд и знание того, какую именно задачу тебе зададут через три часа?
Читать полностью роман:
Читать все произведения автора :