Михаил Меньшиков: "Авторитет священника доказывается не словами или дипломами, а заслуживается".

"Ни мне лично, ни человеку из глубин народных вовсе не нужен учёный поп. Напротив, учёный-то поп в моих глазах и народных всего скорее возбуждает недоверие к нему и инстинктивное отвращение".

"Бог в силу непостижимости своей есть предмет не изучения, а веры, и в том-то и состоят величие этой системы духа, что уверенность свою она принимает прямо из источника, как свет от солнца".

Статья "Вера и карьера", "Ноыое время", 23 июня 1911 г.

Когда вы приходите к дантисту, спрашиваете ли вы его, насколько он силён в греческом языке? Учился ли он также тригонометрии? Знаком ли он с формальной логикой? Желая поскорее выдернуть больной зуб, вы об одном молите Бога, чтобы дантист попался бы сведущий в своём, зубоврачебном деле. Если он не умеет отличить ямба от хорея или смешает Хераскова с Хвостовым, то вы ему это великодушно простите, и даже поставите, пожалуй, в достоинство: очевидно, если человек не знает множества пустяков, для его дела чуждых, то он мог сохранить время и силы для своего специального призвания. Очевидно, это человек знающий, которому можно доверить такую нежную вещь, как больной зуб.

Если вам нужен сапожник, который бы сумел сшить сапоги для ног с мозолями, вы удивитесь, если узнаете, что этот сапожник пишет одновременно драму. Нет-с, скажете вы,— уж лучше я обращусь к такому мастеру, который хорошо знает драму мозолей — и никакими иными не отвлечён от дела.

С какой бы нуждой вы ни разыскивали человека, способного помочь вам, вы требуете не общего его образования, а непременно специального, причём только специальное совершенно справедливо и считается образованием, а общий гимназический курс—о нём и не вспоминают. Кому же придёт в голову обращаться за какой-нибудь нуждой к гимназисту, хотя бы окончившему курс? Все понимают, что его «общее образование" на самом деле—«общее во всем невежество», и что этот молодой человек с общим якобы «образованием» принуждён забыть его и по крайней мере, четыре, пять или шесть лет учиться какому-нибудь одному предмету, чтобы быть в состоянии оказать вам специальную помощь.

Не теряя остатка здравого смысла, который есть разум, т.е. голос Божий в человеке, все мы поступаем именно так, как я описал: т.е практически ценим в качестве образования только специальное образование, а общее считаем ничем или чем-то вроде бытовой воспитанности,—уменья держать себя в обществе.

Ещё встречаем (крайне редко) любителей какого-нибудь специального предмета: один посвящает свои досуги нумизматике, другой—истории и т.д. Но видали ли вы хоть одного взрослого человека, имеющего досуг и средства, который увлекался бы всеми предметами гимназического курса? Ведь каждому предмету, при желании заниматься им, нет конца. Таких людей с потребностью безграничного общего образования нет на свете—за крайне редкими исключениями некоторых философских умов, вроде Аристотеля или Спенсера. Добровольно никто не увлекается всеми предметами сразу, а кто увлекается, тот приобретает умственный склад, мало почтенный, склад дилетанта и верхогляда, человека не делового и не серьёзного.

Если больной зуб нельзя поручить дилетанту-дантисту, если мозоль на ноге вы боитесь доверить сапожнику с энциклопедическим образованием, то как же вы больную душу человеческую отдаёте во власть полу-светскому священнику, у которого на четыре года семинарии приходится шесть лет другого, чуждого семинарии, гимназического курса?

Или душа менее важна, чем зуб и мозоль?

В некоторых газетах я встретил глуповатые и запальчивые возражения разных семинаров, которые чтут светское, мирское, интеллигентское образование как единственное мыслимое, и для которых «Свет Христов, просвещающий всех» кажется мракобесием.

С такими семинарами—говорят ли они хамски-радикальным или лицемерно-елейным языком—разговаривать не приходится. Такие семинары годятся лишь как иллюстрация, до чего упало наше духовенство именно по части духа и какое непонимание Христа, какое жидовское христоненавистничество прививает к духовной молодёжи нынешняя полу-светская семинария. Я обращусь не к книжникам и фарисеям нашей церкви, не к лицемерам, проклятым Христом, а к людям живой веры или, по крайней мере, к тем, кто подобно мне, ещё не совсем порвал с христианством. Если нам в самом деле дорога поэзия и мудрость веры, если мы ценим в ней не мирское, а некое сверх-мирское начало, спасительное для души, то спросим себя чистосердечно: какой нам нужен священник? Какому священнику мы могли бы сколько-нибудь верить и какого могли бы уважать?

Ни мне лично, ни человеку из глубин народных вовсе не нужен учёный поп. Напротив, учёный-то поп в моих глазах и народных всего скорее возбуждает недоверие к нему и инстинктивное отвращение. Ведь все мы знаем, до простонародья включительно, что наука разошлась с священным писанием и состоит скорее во вражде с ним, нежели в союзе. Зачем лгать, зачем лицемерить, утверждая, как это делают многие учёные попы, будто науку можно примирить с верой?

Если бы это было возможно, то давно уже и было бы сделано, однако все попытки к тому производят впечатление рыночных фокусов. Самые искусные из рыночных волшебников не более как шарлатаны. Почти все науки нейтральны в отношении веры, т.е. не нуждаются вовсе в понятии божества,—таковы все науки точные, начиная с математики.

Но все науки нейтральны, пока лишь они не соприкасаются с философией: чуть дело дойдёт до начала вещей, выясняется богоборная природа знания. На основной вопрос: есть ли Бог, знание, если оно честно, может осветить только познанием. Бог в силу непостижимости своей есть предмет не изучения, а веры, и в том-то и состоят величие этой системы духа, что уверенность свою она принимает прямо из источника, как свет от солнца.

В силу этого священник, напичканный тригонометрией и химией, есть всегда поддельный поп, ибо единственное, что должно наполнять его,—это вера. Скажите, что вам может сказать интересного учёный на светский манер священник? Немножко алгебры, немножко ботаники, немножко химии? Но вы когда-то всё это проходили сами и можете горько усмехнуться по адресу батюшкиной учёности.

«Бросьте, батя,—скажете вы,—ведь эта шпаргалочная мудрость нам известна. И вы, конечно, забыли её, и мы забыли, и вовсе не в этом отношении вы числитесь моим духовным отцом, а я вашим духовным чадом. Если вы начнёте что-нибудь проповедовать из семинарского курса, то и это будет труд напрасный. Что может заключаться особенного в семинарских учебниках, проходимых, конечно, столь же плохо, как и гимназические? Мы имеем Евангелие Иисуса Христа—нечто повыше семинарских учебников и всем доступное. Если бы вы даже хотели напомнить мне подходящий текст из Евангелия, то и в этом случае не трудитесь: я в состоянии сам процитировать любой текст не хуже вашего».

На такую речь современного интеллигента, скептика и агностика, что может ответить современный полу-светский батюшка, сам скептик и вольнодумец? Ровно ничего. Ничего, кроме лицемерных глупостей, в которые сам не верит. Неверующего интеллигента никакой интеллигентностью не удивите. Человека развитого, изощрённого, что называется, на всевозможных «измах», не поразишь никаким развитием.

Напротив, всякая интеллигентная развитость, всякая школьная мишура в священнике невольно возбуждает чувство презрения: «Э, да ты, батя, ряженый! Под рясой-то у тебя пиджак, если не блуза «товарища». Под длинными волосами—всё те же коротенькие наши интеллигентские мыслишки, надёрганные из брошюрок. Если же ты так ловок, что служишь и нашим, и вашим, если мир исповедуешь по-нашему, а перед народом ради хлеба махаешь кадилом, то как же после этого тебя назвать?»

Стремительная измена интеллигенции церкви вызвана тем, что современный полу-светский священник уже более совершенно не нужен—ни интеллигенции, ни народу. Да,—даже простому народу—более не нужен ряженый батюшка—священный по виду и совершенно «штатский господин» в душе.

Образованное на светский манер общество резко отошло от веры и несомненно по той же дороге пойдёт и народ, и уже идёт по ней. Остановить эту катастрофу духа нельзя иначе, как вернув древние условия веры и главное из них—священство священников, истинное священство, а не маскарадное. Дайте нам древних священников, которые горячо верили в Бога,—и они вновь зажгут пламень веры, и не только в народе, но и в интеллигенции, как она ни растленна, как ни размотала идеализм свой.

Учёный «по-светски» поп внушает во мне отвращение, как всякая фальсификация, но я с невольным уважением подхожу к праведнику, занимающемуся изучением слова Божия, будь это даже мулла или раввин. Великое дело—слово Божие или даже почитаемое таковым, вроде Корана или Торы. Я подхожу к праведникам этого типа, не слыхавшим о тригонометрии, с безотчётным преклонением, какого бы я ни был миропонимания, будь я пантеист, теист или атеист,—но живое присутствие святого человека меня несказанно волнует; около него я чувствую всего ощутительнее присутствие Божие.

Спорить с ним, святым? Но ведь то именно и покоряет в святом, что он не захочет с вами спорить и даже не подумает об этом. Это как счастливая красавица перед озлобленной дурнушкой,—на все оспаривания ваши ему достаточно не лишённой жалости улыбки. Тригонометрия, алгебра, немножко химии... Но это-то ведь и смешно в глазах святого, эта-то якобы мудрость человеческая и считается глупостью,—не потому, чтобы она была глупа сама по себе, а потому, что она в деле веры не нужна.

Попробуйте спорить с святым даже на семинарские темы. «Всё это, дорогой мой, суета»,—скажет праведник,—«суета и томленье духа».—Что же в таком случае не суета?—спросите вы. «Не суета—это Господь,—ответит праведный.—Не суета—это стояние перед Ним внимательное и восхищённое, так, чтобы не отвлекаться ни направо, ни налево, не гоняться по-детски за мотыльками, если молишься, не увлекаться мирскою прелестью. Не суета—это Христос и слово Его. Всматривайся в Него безконечно, как можно пристальнее, и только в Него».

Вот это вечное устремление истинного святого в сторону святости не может не производить огромного впечатления. Даже безбожник, и я уверен,—даже злодей—не могут не чувствовать в лице праведного присутствие подавляющей, ни с чем несравнимой силы. Всякие доводы человеческие от такой силы отскакивают, как пыль от вихря, или мгновенно втягиваются ею и поглощаются.

Спросите святого человека, прав ли архиепископ Сергий с проектом духовных прогимназий, совершенно светских? Необходимо ли священникам просвещение светское? На это праведник ответит вам словами 26-го псалма: «Господь—просвещение моё и Спаситель мой...»

На всё у святого найдётся священный ответ, выношенный в тысячелетиях религиозной жизни.

Если вы видите, что священный ответ этот идёт не от дилетанта, а из живой души, углубившейся по этому направлению необыкновенно далеко, то вы невольно ощущаете авторитет этой души. Как учёнейший профессор, пришедший к зубному врачу, признаёт авторитет последнего по части больного зуба, так все должны признать авторитет праведника относительно больной души и исцеляющей её веры.

Что простые, но учёные в светских науках, праведники могут поражающе влиять даже на весьма интеллигентных и просвещённых людей, позвольте указать на Константина Леонтьева, о котором недавно писал В. В. Розанов, как о великом, хотя и почти неведомом у нас мыслителе.

Константи́н Никола́евич Лео́нтьев (13 [25] января 1831, Кудиново, Калужская губерния — 12 [24] ноября 1891, Троице-Сергиева лавра, Сергиевский район) — русский врач, дипломат; мыслитель религиозно-консервативного направления; философ, писатель, публицист, литературный критик, социолог. В конце жизни принял монашеский постриг с именем Климент.

Кто такой был Константин Леонтьев? Это был калужский дворянин, врач по образованию, затем дипломат, десять лет прослуживший консулом в разных местах, наконец, это был блестящий беллетрист, публицист и философ.

Воспитан он был в крайне радикальные наши годы, в эпоху нигилизма, и уж конечно был просвещён по части всех отрицаний. Но, служа в Турции, он побывал на Афоне и, выйдя в отставку, прожил на Афоне более года. В курс подвижничества на св. горе не входит ни тригонометрия, ни немножко зоологии с рисованием.

Внушения совершенно невежественных иноков повлияли на Леонтьева так, что после нескольких лет колебаний он поселился в Оптиной пустыни и через четыре года принял даже тайное пострижение.

В Оптиной пустыни подвизался тогда знаменитый старец Амвросий, произведший огромное впечатление на многих замечательных наших людей, в том числе на Достоевского (старец Зосима) и Льва Толстого. Что касается Константина Леонтьева, то он до такой степени безпредельно чтил Амвросия, что, по словам Толстого, «ел песок с его могилы».

В чём же состояло могущество простого старца Амвросия, не имевшего, вероятно, никаких цензов, особенно гимназических?

Исключительно в праведности его, в строго специальном воспитании духа, именно религиозном, исключительно религиозном.

Преподобный Амвросий Оптинский (в миру — Александр Михайлович Гренков) — священнослужитель Русской православной церкви, иеросхимонах, старец Оптиной пустыни. Прославлен в лике святых 6 июня 1988 года на Поместном соборе Русской православной церкви.

Я помню, как отлучённый от церкви Лев Толстой восхищался со слезами на глазах при воспоминании о праведном старце, который лежал больной, не мог много говорить и едва шевелил рукой. Толпы народные шли к нему, немощному, и он, безсильный, едва поднимавший руку, всё-таки был в состоянии приносить огромное и неоценённое добро людям—чем? Одним светлым видом своим. Одним взглядом кротких глаз, одним благословляющим шевелением перстов. Все уходили растроганные, освящённые, способные жарко молиться и любить людей.

Возьмите Четьи-Минеи, прочтите жизнеописание наиболее чтимых угодников Божиих, поищите, какое участие в воспитании их духа играли тригонометрия и химия? Никакого.

Разве проходили «прогимназию Антоний и Феодосий печорские? Разве имел какое-нибудь светское образование Сергий Радонежский? А он считается величайшим подвижником и преобразователем монашества на Руси. В житии его значится, что даже простая грамотность давалась ему с большим трудом, но это не мешало потом святому «тихими и кроткими словами» укрощать самую лютую злобу, мирить князей и иметь огромное влияние одинаково на тогдашних монархов и простонародье.

Говорят: «Помилуйте, если священник не пройдёт светского образования, то он потеряет всякое влияние на образованных людей, он не в состоянии будет оспаривать лжеучений, которыми заражено образованное общество. Каждый студент, каждый гимназист забьёт батюшку в разговоре».

Но не для спора же со студентами и гимназистами,—отвечу я,— существует священник. Этакая страстишка у нашей интеллигенции спорить и удивительно важное значение она придаёт всяким спорам! Но достаточно раскрыть Евангелие, чтобы увидеть, до какой степени спор—не христианское занятие. Христос не убедил ни одного из книжников, которые с Ним жарко спорили, и в конце концов проклял их,—тогда как убедил много народа, который не спорил с Ним.

Апостол Павел, наиболее обученный, стало быть наиболее искусный в диалектике, заклинал своего ученика Тимофея: «Сие напоминай, заклиная пред Господом, не вступать в словопрения, что ни мало не служит к пользе, а к расстройству слушающих. Старайся представить себя Богу достойным, делателем неукоризненным, верно преподающим слово истины. А непотребного пустословия удаляйся, ибо они ещё более будут преуспевать в нечестии, и слово их, как рак, будет распространяться... От глупых и невежественных состязаний уклоняйся, зная, что они рождают ссоры». (2 Тим. 2. 14—23).

Или: «Я просил тебя.... увещевать некоторых, чтобы они не учили иному и не занимались баснями и родословиями безконечными, которые производят больше споры, нежели Божье назидание в вере... Отчего отступивши, некоторые уклонились в пустословие, желая быть законоучителями, но не разумея ни того, о чём говорят, ни того, что утверждают» (1.1. 4—6). «О, Тимофей, храни преданное тебе, отвращаясь негодного пустословия и прекословия лжеименного знания, которому предавшись, некоторые уклонились от веры» (Тим. 6.20).

То же и в послании к Титу: предписывается обличать неверных «со всякою властью», ибо есть много и непокорных, пустословов и обманщиков, особенно из обрезанных» (характерная еврейская черта, замеченная апостолом), но обличение не значит спор:

«Глупых же состязаний и родословий и споров и распрей о законе удаляйся, ибо они безполезны и суетны». То же завещал и Христос: «Если кто не примет вас и не будет слушать вас, выходя оттуда отрясите прах от ног ваших», только. «Да будет слово ваше: да, да, нет, нет, а что сверх этого, то от лукавого».

Призвание священника не спорить, а благовествовать; христианское учение есть учение, а не спор. Если бы низвести университетское преподавание на степень спора между профессором и студентами, то никакое преподавание не было бы возможно.

Уж если знание опирается на авторитет, то тем более вера, авторитет же священника доказывается не словами или дипломами, а заслуживается.

Заслуживается прежде всего праведной жизнью, затем неодолимою убедительностью учителя, способностью его покорять без спора. Если слово, произносимое священником, есть евангельское, то оно высшая мудрость, не нуждающаяся подобно красоте, в доказательствах.

Разве спорят с великой музыкой, с великой картиной, великой статуей?

Если же находятся глупцы, оспаривающие великое, то апостолы всякого величия в подобных случаях должны быть безмолвны.