"Делами ворочает обыкновенно меньшинство энергических гласных, часто всего лишь кучка спевшихся дельцов, а иногда даже один ловкий интриган вертит губернией так и этак".
"Искренний национализм не сантиментален, это—чувство эгоистическое. Нельзя без крайности прибегать к крутым, катастрофическим мерам, но то же давление должно быть разложено на долгий срок, сохраняя неизменно окончательную цель..."
Статья "Вмешательство власти", "Новое 23 апреля 1911г.
С введением земства в Западной России там начинается кипучая национальная борьба. До сих пор этой борьбы не было, вернее - эту борьбу вело правительство, справедливо признавая, что тамошнее русское население само вести этой борьбы не в силах.
Горсти Поляков и Евреев принадлежит вся земельная, экономическая и культурная власть в захваченных когда-то Литвою русских областях. Что толку, что общее численное преобладание остаётся за русским простонародьем? Оно погружено в невежество и нищету. Понимая это, наши государственные люди старой школы вели борьбу с полонизмом средствами не местного населения, а русской власти.
(...)
Но вот горе: подавляющее большинство наших реформ имеют склонность не удаваться. Наилучшие намерения оказываются не сообразованными с жизнью. Какое-нибудь важное условие, а иногда целый ряд их, оказываются непринятыми во внимание, и в конце концов грандиозное по замыслу благодеяние ведёт к обратной цели.
Чтобы не случилось этого и в данной реформе — она ведь решает судьбу 20 миллионов захваченного инородцами русского населения, необходимо одновременно с введением земства с величайшим вниманием взвешивать все условия и неустанно проверять их. Столь громко предпринятая реформа не должна провалиться,— это вопрос чести не только нынешнего правительства, но и всего нашего представительного строя. Надо иметь в виду победу, непременно победу, возможно решительную победу, т.е. действительное освобождение Западного русского края от тяжкого инородческого захвата.
Телеграммы говорят, что введение на Западе земства идёт с курьерскою скоростью. По многим уездам уже опубликованы списки полноцензовых землевладельцев.
Как и следовало ожидать, всюду — кроме одного уезда — помещики-Поляки подавляют своею численностью Русских. «Среди мелких избирателей, прибавляют телеграммы, преобладает русский элемент».
Таким образом ясно, что в предстоящей национальной борьбе на польской стороне окажется главным образом качество, на русской—количество. В борьбе этих начал при обыкновенных условиях побеждает первое,—вот почему правительству нельзя объявлять нейтралитет в этой борьбе и нельзя совсем слагать с себя историческую задачу.
Что эта задача и после введения земства останется крайне трудной, в доказательство я позволю себе привести выдержки из письма ко мне одного русского помещика Могилёвской губернии.
«Наша губерния, - пишет помещик, - находится в сравнительно наилучших условиях, так как свыше 90% населения здесь православное. Казалось бы, что можно возразить против введения у нас всеобщего земства! Однако, надо знать действительность, как она есть, чтобы понимать тревогу многих местных людей. В Петербурге на реформу смотрят, как на обрусение края, а мы боимся ещё большего его ополячения. С введением земства выборного у нас призывается к активной деятельности вместо одиннадцати уездных гласных-Поляков свыше тридцати. При этом не надо забывать, что прежде они попадали в гласные по назначению министра внутренних дел, т.е. таким порядком, при коем никакая агитация среди них не могла иметь места. Ныне же, хотя и выделенные в курии, все Поляки всколыхнутся для того, чтобы выбирать из своей среды гласных, и нет никакого сомнения, что выбор их остановится на наиболее непримиримых, наиболее закалённых для борьбы с ненавистною им русскою государственностью.
Как известно, толчком к введению выборного земства в Западном крае послужило то, что представителями шести русских губерний в Г. Совете явились сплошь Поляки. Смею однако заверить, что Поляк неизмеримо безопаснее в Г. Совете, чем на месте. В Гос. Совете каждый Поляк и даже целое их количество достаточно обезврежены своим меньшинством; та или другая их деятельность не может иметь решающего значения. Совсем иначе дело обстоит на местах. Кто там, скажите, в состоянии дать отпор нахальным притязаниям Поляка? Неграмотный белорусский крестьянин, что ли? Но рассчитывать не только на культурность, но даже на национальные чувства Белорусса, пожалуй, ещё более наивно, чем на хвалёный консерватизм русского мужика, столь блестяще провалившийся при созыве первой Думы. Надо быть слепым, чтобы не видеть, к чему поведёт передача национального дела из рук правительства в руки серого, безграмотного и невежественного земства».
Письма г. Хуторянина в «Нов. Вр.», мне кажется, подтверждают, что ждать от крестьянского земства устойчивости в крае, где всё культурное и экономическое могущество на стороне инородцев, довольно трудно. И в русских центральных земствах хозяйничает ведь вовсе не большинство.
Делами ворочает обыкновенно меньшинство энергических гласных, часто всего лишь кучка спевшихся дельцов, а иногда даже один ловкий интриган вертит губернией так и этак.
Правительству следует учесть это важнейшее обстоятельство и никак не рассчитывать на «победу большинства».
Если хотят серьёзного успеха для русского дела, необходима с первых же дней введения земства самая деятельная поддержка русскому элементу посредством целой системы мер прежнего же характера.
Ещё лучше, если бы наше правительство последовало бы примеру конституционной Пруссии. Немецкое правительство с безбожною жестокостью вытесняет Поляков даже с их коронной, исторической почвы. В этом ему подражать не надо. Ничего безбожного и ничего жестокого не было бы в том, чтобы оттеснять Поляков с нашей, коренной русской почвы, захваченной когда-то Поляками путём жестокого и безбожного завоевания.
Оставляя неприкосновенными права Поляков в их этнографическом рубеже и даже расширяя эти права до полной самостоятельности, мы должны с чрезвычайной настойчивостью исправлять грех истории—польский захват Западной Руси. Выборному земству эта великая задача, конечно, не под силу: только правительство, только государственная власть политикой твёрдой и неумолимой может освободить Западную Россию от чужеземцев.
«Кстати сказать,—продолжает могилёвский помещик,—берясь за национальную идею и желая проводить её в жизни, правительству не грех было бы и заботиться о том, чтобы его агенты в Западном Крае были только Русские, а не так, как теперь, когда среди судебных следователей и других чиновников попадаются чистокровные заядлые Поляки. Если бы правительство действительно пожелало обрусить западные губернии, то потребовались бы меры более реальные, чем вечное сохранение польского элемента путём обособления его в отдельные курии. Не пришлось бы даже сочинять чего-нибудь нового. Достаточно было бы продолжать—но с большею последовательностью—политику после польского мятежа, когда например привлекали в Западный край русских землевладельцев путём льготной продажи им земли и т.п. Искренний национализм не сантиментален, это—чувство эгоистическое. Нельзя без крайности прибегать к крутым, катастрофическим мерам, но то же давление должно быть разложено на долгий срок, сохраняя неизменно окончательную цель: «ликвидацию польского землевладения в Западной России».
С этими словами нельзя не согласиться. Если Россия—великое государство, то совершенно недостаточно, чтобы даже часть русского народа находилась под гнётом нерусской национальности.
Если неравенство неизбежно, то следует всё-таки добиваться того, чтобы аристократия (всякого рода) у каждого народа была своя, а не чужая.
Читатель справедливо заметит, что с национальным вопросом в Западной России тесно связан культурный: вытесняя Поляков, мы вытесняем наиболее образованный элемент. На это можно заметить, что, вытесняя Поляков, мы устраняем именно тот элемент, который задерживает развитие там русской культуры.
Какой же интерес для русского государства делать православное население подстилкой для польско-католической культуры? Она по природе своей враждебна нашей народности и государству.
Именно она в течение целых столетий служит единственным тормозом для расцвета чисто-русской в том крае гражданственности и просвещения. Когда грянул гром польского мятежа, усмирение которого потребовало стольких жертв, у нас взялись было за национальную политику в Западном крае, но по обычаю русскому скоро устали.
То, что умный генерал-губернатор делал, менее умный разделывал.
Между тем, в ликвидации многовекового нашествия необходимы именно вековые и строго последовательные условия, как бы они ни казались неприятными для наследников древних победителей. Ввести выборное земство в Западный край, и затем считать всё государственное дело там сделанным, было бы истинною изменой нашей национальной политике.
Вся ценность земского самоуправления состоит в предполагаемых хозяйственно-экономических выгодах. Мой Могилёвский корреспондент смотрит и в этом отношении на земскую реформу довольно мрачно.
«В нашем крае, —пишет он, — Поляк и дворянин—синонимы. Вытесняя Поляков, тем самым вытесняют дворян из земской жизни. Кто же остаётся? Крестьяне, ибо мелкий купец, прасол у нас не существует, так как вся торговля в руках Евреев. Всего вероятнее, получится такая картина будущего уездного земского собрания: три-четыре Поляка, несколько русских землевладельцев, из которых подавляющее большинство будут состоять гласными лишь для счёту, так как они не живут на местах, неся государственную службу,—и затем остаются крестьяне, крестьяне и крестьяне. При таких условиях выбрать состав будущих управ, т.е. главный двигатель земской организации, будет чрезвычайно трудно. Можно, конечно, успокоиться на полуграмотном мужичке, но тогда влияние польских гласных выступит с особой силой. Всем же известно, что по разным причинам в Западном крае много культурных и дельных Поляков и гораздо меньше таких же Русских. Влияние Евреев на серую массу мужицкого земства будет колоссальное; явится опасность, что земские собрания сплошь да рядом будут действовать под суфлёрство жидка, заинтересованного в том или другом направлении дела.
Ввиду всего этого рассчитывать с введением земства на экономическое процветание края никак не следует. Надо знать бедность и отсталость нашей губернии, чтобы понять, что введение выборного земства с неминуемым возрастанием налогов на прокормление польско-жидовского «третьего элемента» (своего не из кого набрать) отразится новой тяжестью для населения, тогда как существенных выгод не предвидится».
Я привожу это мнение западно-русского помещика в противовес надеждам, слишком пылким и потому едва ли сбыточным.
Серьёзные люди всегда рассчитывают на худшее и оттого не испытывают разочарований.
Юго-западные публицисты готовы введение земства у них считать эрой неслыханного благополучия, но ведь буквально то же самое ждали от земства и в коренной России, однако не дождались.
Только что вышла в свет огромная четырехтомная «История земства» г. Бориса Веселовского (цена 20 р.). Написанная либералом и безусловным сторонником земства и, будучи компиляцией из земских же всегда благоприятных земству отчётов, книга г. Веселовского (особенно в III томе), даёт весьма поучительную картину того, как великая по замыслу культурно-хозяйственная реформа свелась главным образом на кормление «третьего элемента» и на развитие довольно дешёвого политиканства.
Надо думать, что и в Западном крае земская реформа прошла бы не лучше, если бы в нём вовсе не было польско-еврейского преобладанья. Наличие последнего затрудняет дело до крайности. Вот почему с введением земства там не оканчивается роль правительства, а скорее начинается. Ведь возможны лишь два случая: худший—это тот, если никакой национальной борьбы не будет, а русское население, брошенное уехавшими в Петербург депутатами, вновь будет предоставлено на безграничную эксплуатацию со стороны Поляков и Евреев. Безпомощное и безответное, русское «быдло» потянет вглубь веков то же ярмо, что тянуло бы до сих пор. В этом худшем случае земство фактически явится только организацией притеснителей и будет способствовать гнёту с их стороны. Правительству, конечно, нельзя будет не вступиться в столь неожиданный результат реформы.
Но и в другом, лучшем случае, ему тоже нельзя будет не вступиться. Допустим, что, опираясь на курии, вспыхнет национальная борьба и русское население не захочет нести безропотно свой крест. Не говоря о том, что эта борьба может в иных случаях заходить очень далеко,—даже в нормальных условиях правительству придётся очень часто выступать в роли арбитра и примирителя. Если не одна, так другая сторона вечно будут невольны. Возможно, что национальные курии, как было в Австрии, разбудят дремлющий эгоизм маленьких народностей, включая Белорусов с Малороссами. Возможно, что этот эгоизм выразится в пропаганде того же рода, что ведется Чехами, Хорватами, Украинофилами, Словенцами и т.п.
Подъём русских национальных организаций (вроде идущего теперь во многих местах бойкота Евреев) вызовет соответствующие же организации у Поляков, Литовцев, Латышей, Евреев, литовских Татар, Молдаван. В Западном крае само собою может сложиться психология австрийской государственности, и правительству волей-неволей придётся вмешиваться в национальную борьбу.
Было бы ужасно, если бы при этом правительство последовало кадетскому принципу—равноправию всех народностей.
Этот безсмысленный принцип лишил бы русскую народность всей государственной поддержки, на какую народ, строивший Империю, в праве рассчитывать.
Правительству придётся или бороться с чувством возмущения всей России, или поддерживать в Западной России только русскую народность. Так как этого не миновать, то всего лучше, если бы правительство теперь же признало эту неизбежность и выработало систему особой западно-русской политики.
Полезно, чтобы с введением выборного земства в Западном крае Поляки и Евреи знали, что русская власть продолжает стоять на страже русских национальных интересов.