Читать весь роман :
Все произведения автора:
Глава 3: Первый прогон.
Если есть на свете что-то более унизительное, чем смерть в собственной лаборатории от рук самодельного ускорителя частиц, то это — возвращение в десятый класс. Стоя перед знакомым фасадом из пожелтевшего кирпича, испещренным граффити, половина из которых уже была замазана злым дворником дядей Колей, я чувствовал себя лабораторной крысой, которую не просто посадили в лабиринт, а поместили в тот самый, старый и дурно пахнущий, из которого она уже сбегала когда-то.
Это был не просто ад. Это был ад с душком. Пахло тут соответствующе — коктейлем из дешевого хлора «Белизны», старой древесины парт, подгоревшей гречневой кашей из столовой и неповторимым ароматом подросткового пота, смешанного с дешевым одеколоном «Саша». Этот букет ударил мне в ноздри, едва я переступил порог, и вызвал не просто дежавю, а целую волну панического, животного ужаса. Мой двадцативосьмилетний мозг, способный оперировать тензорами и кривизной пространства-времени, содрогнулся от осознания, что сейчас ему предстоит шесть часов обрабатывать информацию на уровне «Образ Татьяны Лариной как символ русской души». Это было все равно что запустить суперкомпьютер с супер производительностью на расчет траектории полета мухи. Мухи дохлой.
«Спокойно, Орлов, — пытался я взять себя в руки, пробираясь по бурлящему коридору. — Ты ученый. Собери данные. Проанализируй среду. Возможно, это всего лишь сложная симуляция, порожденная агонизирующим сознанием. Возможно, тебе просто нужно найти точку выхода. Глюк в матрице».
Мысль о том, чтобы найти аварийный люк и вывалиться из этой реальности, казалась мне до боли привлекательной. Оставалось только найти его.
Мой первый урок — литература. Марья Ивановна. Та самая, чей взгляд, полный трагизма и разочарования, я помнил спустя годы. Я зашел в кабинет, пахнущий пылью и застарелым пафосом, и опустился на свою старую парту у окна. На дереве были вырезаны сердца с именами: «Серега + Лена = Любовь». Я прикинул: Серега сейчас работает дальнобойщиком, Лена вышла замуж за риэлтора и растит троих детей. Их любовь благополучно скончалась где-то на втором курсе института.
Рядом со мной с грохотом уселся Серега Петров, он же «Банан». Происхождение клички было туманным. Ходили слухи, что в седьмом классе он на спор съел три банана вместе со шкуркой. Выглядел он соответствующе — длинный, нескладный, с торчащими ушами и вечным выражением легкой обиды на мироздание. Он был продуктом своей среды — старшеклассник, чья крутость измерялась в количестве сигарет, выкуренных в туалете, и громкости отрыжки после стакана «Колы».
— Орлов, че такой зеленый? — тут же впился он в меня, сгребая свой рюкзак с парты. — Опять за своим компом до утра просидел? В «Квейк» резался?
Внутренний я, человек, читавший лекции в МФТИ, смерил его взглядом, полным такого же презрения, какое испытывал к плохо свернутому тензорному уравнению. Но внешний я, шестнадцатилетний Макс, просто вздохнул, ощущая невероятную усталость.
— Нет, Сережа. Я просчитывал возможные последствия нарушения CP-инвариантности в сильном взаимодействии для ранней Вселенной. Засиделся.
Лицо Сереги исказилось, словно он укусил лимон. Он явно ожидал услышать что-то про «Диабло» или, на худой конец, «Сталкер».Хотя нет "Сталкер" вышел позже.
— Че? — выдавил он, морща лоб. — Ты опять про свою физику?
— В некотором роде, — кивнул я. — Но не суть.
— Ага, — просиял он, явно решив, что я просто заумно выразился про игры. — Я так и знал! Ты, ботаник, лучше уроки делай, а то опять МарьИванна тебя к доске вызовет, а ты как всегда мычишь, как корова.
В этот момент что-то во мне щелкнуло. Возможно, это была накопившаяся ярость от абсурда моего положения. Возможно, усталость от бессмысленной борьбы. А возможно, мне стало до смерти интересно — что произойдет, если ткнуть пальцем в эту картонную декорацию? Вызовет ли это системную ошибку? Баг? Синий экран смерти вселенского масштаба?
Я медленно повернулся к нему, откинулся на спинку стула, которая жалобно заскрипела, и сказал спокойным, почти дружелюбно-созерцательным тоном:
— Знаешь, Сережа, а ведь у тебя интересная жизненная траектория. Прямо детектив. Прямо «Бриллиантовая рука», только без бриллиантов.
Он насторожился, почуяв неладное, но любопытство пересилило.
— Это как? — недоверчиво буркнул он.
— Ну, смотри, — я сложил руки на груди, как лектор. — Примерно через три года, летом 2002-го, ты уговоришь своего отца купить тебе мопед «Альфа». Не для учебы, конечно, а чтобы катать Танюшку Семенову из 11 «Б». Помнишь, она с такими косами?
Серега невольно кивнул, его глаза расширились.
— Так вот, — продолжал я. — В один прекрасный августовский вечер, пытаясь лихо проскользнуть между двумя «Жигулями» на перекрестке возле рынка, ты не справишься с управлением. Не смертельно, нет. Но перелом ключицы, сломанные ребра, две недели в больнице и такой шрам на боку, что будешь рассказывать,что тебя ножом полосовали. Танюшка, кстати, навещать тебя будет ровно два раза. Потом она встретит парня с настоящим мотоциклом, «Ямахой».
Я сделал паузу, давая информации усвоиться. Лицо Сереги постепенно теряло выражение легкой обиды, сменяясь на полное недоумение и зарождающуюся тревогу.
— Но это, брат, цветочки, — понизил я голос, как бы доверительно. — Ягодки впереди. Лет через десять, в 2015-м, если быть точным, тебя будут знать все алкаши подземного перехода на «Краснопресненской». Стоять будешь с бутылкой портвейна «Агдам», дрожащими руками и бормоча что-то невнятное про несправедливую жизнь и проклятых олигархов. Жена, та самая Танюшка, кстати, которую ты все-таки уговоришь выйти замуж после попойки с ее родителями, выгонит тебя из дома после того, как ты пропьешь свою последнюю зарплату грузчика. Очень, знаешь ли, печальный финал. Я бы на темном пиве экономил. Или на сигаретах. Или, в идеале, на мозговой активности.
В классе, который никогда не был тихим, воцарилась гробовая тишина. Слышно было, как за окном скрипит флюгер на спортзале и где-то далеко лает собака. Серега «Банан» сидел, и его лицо было похоже на экран старого телевизора с бегущей строкой. Сначала — статическое непонимание. Потом — медленное, мучительное осознание. И наконец — чистая, неконтролируемая ярость. Аппарат для обработки оскорблений в его голове явно перегрелся и пошел в разнос.
— Ты… Ты что, блин, несешь, урод?! — он вскочил так резко, что его стул с грохотом отъехал назад и ударился о парту сзади. Учебники посыпались на пол. Его кулаки сжались. — Я тебе сейчас всю эту твою умную рожу…
«Ну вот, — с холодным удовлетворением подумал я. — Реакция есть. Система отвечает на внешнее воздействие. Эксперимент можно считать удачным. Наблюдаем фазовый переход из состояния «спокойного идиотизма» в состояние «агрессивного кретинизма»».
— Я не оскорбляю тебя, Сергей, — ответил я, все еще не вставая, что, видимо, выводило его еще больше. — Я просто озвучиваю наиболее вероятный сценарий, основанный на экстраполяции твоего текущего поведения. Твоя жизненная траектория, если выражаться научным языком, ведет к локальному минимуму функции твоего потенциального счастья. Это математика, брат. Она неумолима.
Он не понял ни слова после «озвучиваю». С громким, хриплым воплем, больше похожим на звук запускаемого трактора, он ринулся на меня.
Я, конечно, мог бы дать сдачи. В своей прошлой жизни я, хоть и без фанатизма, посещал спортзал и знал основы самообороны. Но это тело — шестнадцатилетнее, тощее, неспортивное — не имело ни мышечной памяти, ни нужных рефлексов. К тому же, часть моего сознания, преданная науке, с интересом наблюдала: что будет, если здесь и сейчас принять физический удар? Вызовет ли это откат системы? Принудительную перезагрузку?
Удар пришелся в челюсть. Это было больно. Очень. Не та абстрактная боль от распада на элементарные частицы, а самая что ни на есть конкретная, смачная, костная боль. В глазах вспыхнул настоящий фейерверк — не квантовый, а самый обычный, из искр и черных точек. Я вместе со стулом грохнулся на линолеум, чувствуя, как по губе разливается теплая, соленая кровь.
— Встал, падла! — орал Серега, вздыбившись надо мной, его лицо было искажено гримасой первобытной ярости.
Вокруг нас сформировался классический школьный круг: одни с диким азартом кричали «Мочи его!» и «Давай, Банан!», другие снимали на первые, допотопные сотовые телефоны (у кого они были), третьи с испугом и любопытством пялились. Я лежал и чувствовал себя главным экспонатом на выставке «Дикость русской провинциальной школы в ее естественной среде обитания».
И тут, как в плохой пьесе, в кабинете появилась Марья Ивановна. Она замерла на пороге, уставившись на нас с выражением, в котором смешались ужас, профессиональное отчаяние и, мне показалось, легкое любопытство.
— Сергей Петров! Немедленно прекратить это безобразие! — закричала она таким пронзительным сопрано, что у меня, уже лежащего на полу, заложило уши. — Сию же минуту выйди из класса! К директору! А ты, Орлов… — ее взгляд упал на меня, и в нем заплясали знакомые огоньки разочарования. — Встань. И умойся. И будь добр, объясни, что это было.
Серегу, бормочущего что-то нечленораздельное про «умников» и «свою рожу», под белые ручки увел завуч, появившийся из ниоткуда с точностью слуги графа Дракулы. Я поднялся, потирая распухающую щеку, и, пошатываясь, побрел к умывальникам в коридоре.
Смотрю в заляпанное зеркало — фингал будет знатный, сине-фиолетовый, с переходом в желто-зеленый. Настоящее произведение искусства. «Отличное начало дня, Орлов, — подумал я. — Ты не только не нашел способ вернуться домой, но и заработал себе репутацию шизофреника-провокатора».
«Так, — анализировал я, сплевывая в раковину розоватую слюну. — Физическое насилие как способ провокации системы работает. Но процесс слишком медленный, болезненный и непредсказуемый. Вызвать системный сбой не удалось. Требуется более радикальный и контролируемый метод».
Мысль, которая витала в воздухе с самого моего пробуждения, наконец оформилась в четкий, безупречный с точки зрения логики план. Формула «Смерть = Перезагрузка» все еще казалась мне единственно верной. Если это сон — я проснусь от шока. Если это кома — возможно, встряска выбросит меня из нее. Если это чертов «хронодром», то, по логике компьютерной игры, смерть должна отправить меня на чекпоинт. И этот чекпоинт, я был почти уверен, должен быть в другой, более поздней точке моей жизни.Желательно на работе,или хотя бы в больнице после моего неудачного эксперимента.
План был прост и элегантен, как E=mc². Нужно спрыгнуть со второго этажа. Высота — примерно пять метров. Для молодого, здорового тела — травматично, но не смертельно. Сломаешь ногу, руку, заработаешь сотрясение. Идеальный способ «сбросить» систему, не рискуя окончательным дауншифтингом в небытие. Потому что умирать по-настоящему, даже в виртуальности, как-то не улыбалось. Вдруг там, после финального тира, нет ничего? А мне еще сестру Лену нужно было найти. Ту самую, из-за которой…
Мысль о Лене на мгновение отвлекла меня, но я отогнал ее. Сначала — тест. Контролируемый эксперимент.
Как только прозвенел долгожданный звонок, я, не мешкая, рванул из класса. Мне нужно было сделать это быстро, пока не остыл решительный настрой и пока меня не вызвали к директору для разборок. Я поднялся на второй этаж и прошел к его концу, где царило царство забвения — рядом с запасным выходом, который всегда был на замке, и кабинетом труда, пахнущим стружкой и несбывшимися надеждами. Там было большое, грязное окно, из которого открывался вид на задний двор школы — на асфальтированную площадку для линеек и аккуратные, подстриженные кусты сирени под ним. Они выглядели достаточно мягкими.
Я подошел к окну. Оно было старым, деревянным, с тугими чугунными шпингалетами, покрашенными в семь слоев масляной краской. Я с трудом отодрал их, царапая пальцы. Сердце колотилось, выдавая нервную дрожь, которую мой разум упорно игнорировал.
«Это не самоубийство, — повторял я себе как мантру. — Это жесткая перезагрузка. Системный сброс. Как кнопка Reset на системнике».
Я оглянулся. Коридор был пуст. Идеально. Я распахнул окно. В него ворвался поток свежего воздуха, пахнущего пыльцой, асфальтом и далеким дымом костра. Я забрался на широкий подоконник, ухватившись за раму. Высота снизу уже не казалась такой уж безобидной. Асфальт выглядел твердым и недружелюбным.
«Главное — приземлиться на ноги, сгруппироваться, перекатиться, — лихорадочно вспоминал я скудные знания из курса ОБЖ. — Как десантник. Как герой боевика. Как кошка. Легко».
Я сделал глубокий вдох, собираясь с духом для решающего прыжка. И в этот самый, чертов самый момент, за спиной у меня раздался тонкий, испуганный, но до боли знакомый голос:
— Макс! Стой! Что ты делаешь?!
Я обернулся, потеряв на мгновение равновесие. В конце коридора стояла Катя. Та самая рыжая Катя из параллельного класса, в которую я был по-дурацки, по-щенячьи влюблен все последние полгода. Она стояла, прижимая к груду стопку учебников, и ее глаза были круглыми от ужаса. На ее лице было такое искреннее, неподдельное недоумение и страх, что моя решимость на мгновение дрогнула. Это была не абстрактная система, это была живая девочка, которая, казалось, волновалась за меня.
И это мгновение стало роковым.
Мой левый ботинок, потертый, на абсолютно лысой и скользкой подошве, соскользнул с края подоконника, который кто-то из уборщиц, видимо, только что помыл. Я не прыгнул. Я просто неуклюже, по-медвежьи, полетел вниз, кубарем, полностью потеряв и группировку, и достоинство.
Полет показался вечностью. Я успел подумать, что ветер в лицо приятно бьется, и что Катя действительно очень красивая, даже когда кричит от страха. Я успел заметить, что кусты сирени вблизи выглядят какими-то колючими и не такими уж пушистыми. Я успел осознать всю идиотскую, кинокомедийную нелепость своей смерти. Не в ослепительном пламени квантового коллапса, не во имя науки, а на заднем дворе обычной школы, из-за скользкого подоконника, дурацких ботинок и девочки, которая в итоге все равно предпочтет меня парню с мопедом.
Я не долетел до относительно мягких кустов. Моя траектория, заданная нелепым соскальзыванием, прервалась о бетонный выступ крыши первого этажа, который я в своем гениальном плане как-то упустил из виду. Я ударился об него ребрами.
Боль была жуткой. Короткой, яркой и очень громкой внутри моего тела. Я услышал тот самый, тошнотворный хруст, похожий на то, как ломают сухие ветки для костра. Потом мое тело, по неумолимой воле законов Ньютона, которые я так любил и которые теперь так подло меня предали, отрикошетило от выступа и полетело дальше, вниз, на серый, утрамбованный асфальт дорожки.
Второй удар пришелся затылком о острый гранитный бордюр.
Темнота наступила мгновенно. Она не была похожа на ту, белую, всепоглощающую пустоту из лаборатории. Эта была черной, тяжелой, бархатной и абсолютно безразличной. Как выключение рубильника в подвале. Без всякого «Кто там?» и «Подождите!».
Последнее, что пронеслось в угасающем сознании, был не образ матери, не сестры, а горькая, оскорбительная мысль:
«Какой же я круглый, безнадежный идиот. Нельзя доверять расчеты по преодолению гравитационного потенциала шестнадцатилетнему телу с низким коэффициентом трения. Надо было проверить состояние подошвы… Эх…»
А потом не стало ничего. Снова. Только на этот раз с предварительным, очень дурацким представлением.
Читать все произведения автора :